Can I fall in love with u?

В динамике кричат, буквально с ума сходят, и Хосок выдыхает раздражённо, наконец отвечая на чужие крики: — Да, Тэхен? — Хен, Господи, — крики прекращаются так же резко, как и начались. Тэхен хрюкает, заливается громким смехом, пока Хосок поднимает глаза к потолку и отсчитывает секунды. У него нервы на пределе, сейчас максимально неподходящий момент. Здесь Юнги, Юнги в его квартире, он роется за холодильником в поисках несчастной бутылки алкоголя и может вернуться в любую секунду. Хосок должен ждать его, а не трепаться по телефону, он правда так считает, именно поэтому Тэхен сейчас раздражает в несколько раз больше обычного, — Я думал, ты умер. Тебя сегодня в универе не было. Тэхену нагрубить хочется и скинуть трубку, но Хосок лишь крепче телефон в пальцах сжимает и шипит тихо, как бы предупреждая. — Без тебя знаю. — Почему? — «Не твоего ума дело» застывает на кончике языка, Хосок отсчитывает секунды каждый раз, как нетерпеливость и раздражение накрывают его, он отсчитывает секунды и выдыхает тяжело, потирая переносицу. — Если у тебя спрашивает староста, выкинь ей что-нибудь про болезнь, пусть отметит меня как болевшего, — просит Чон, но Ким только смеется в ответ и шуршит чем-то, из-за чего старший хмурится слегка и прикусывает язык. — Но ты ведь не болеешь, Хосоки-хен, — Тэхену смешно, ему радостно, и эта радость так из себя выводит, так на нервы давит, что Хосок даже сам себе удивляется, потому что чужому хорошему настроению он всегда сам был рад. А сейчас внутри все сводит, скручивает, и Чон рычит приглушенно совсем, цокает и вновь глаза к потолку поднимает. — Может скажешь, чем ты таким занят, а то, кажется, я не в то время позвонил? — Тэхен, — Чон вздыхает и стонет, плюхаясь на диван, — Пожалуйста. — Кувыркаешься с кем-то, что ли? Хосок кашляет, кашляет громко, чувствует, как в горле воздух застревает, нормально вдохнуть мешает. Он поражен, удивлен, а сердце бьется как сумасшедшее, словно его, подростка, за просмотром порно родители поймали. — Ты правда думаешь, что я бы принял твой звонок, если бы… если бы занимался сексом? Ты совсем дурень, да? — откашливается Хосок, поглядывая в сторону двери. Юнги долго ищет, он должен был уже прийти. — Да ладно, мог бы просто сказать «Юнги», и я все сразу понял бы, — кажется, Тэхен издевается. Хосок кашляет еще громче, бьет себя по груди и проклинает Кима еще пуще. Мозг воет «Откуда?», а сердце ничего не слышит, бьется в сторону двери, внутри носится, к своему просится. — Что? Почему именно Юнги? — Хосок губу закусывает и колени к груди прижимает, свободной рукой обхватывая. Он не рассказывал Тэхену, никому не рассказывал, даже о своей сомнительной ориентации, а тут просто в лоб, то, что Хосок, казалось, так отчаянно скрывал. — Может… — Ой, Хо, не прикидывайся, будто этот сахарный хен здесь не при чем, — на «сахарный хен» Чон реагирует остро: вскидывается на диване, хмурится, телефон к уху ближе прижимает. Хосок ни на кого так никогда не реагировал, хен особенный. Он особенный в самой жизни Чона, тот без него никто, дышит им, сердце стучит из-за него. Хосок столько фильмов про любовь смотрел, с плохим концом — несколько, но большинство были с хорошим, где «умерли в один день» и «жили вместе всю свою жизнь». Тэхен давно твердил, что Хосок какую-то ерунду смотрит, «Марвел» и то в сто раз лучше его этих романов, говорил, что Чон себя накрутит и будет верить только в любовь до гроба и после смерти. Почти так и случилось, Хосок себя без Юнги не видит, а если хен уйдет, как в тех грустных фильмах с плохим концом для любви, младший, кажется, умрет тут же, как только за тем дверь захлопнется. Хосок верит в любовь, на нее полагается, не думает, что она подвести может, верит, как малое дитя в Деда Мороза, засыпая по ночам. Хосок глаза зажмуривает, чтобы потом распахнуть и часто заморгать. — Я с вами не раз ходил, — продолжает Тэхен веселым голосом, — Да и в универ он раньше за тобой заходил, хочешь сказать, я твои глаза-сердечки не видел, что ли? Ты так влюблен, что забываешь хотя бы от остальных свою влюбленность скрывать. Ты так открыт, тебя как книгу читать можно. Не понятно, как Мин Юнги сам не догадался, в твои-то глазенки смотря, — Ким выдыхает и говорит, как ребенку. — Хен, ты такой наивный. Уже весь курс знает, что Чон Хосок в любви к какому-то журналисту, боже. Ему даже прозвище дали — Сахарок. Классно, правда? — Почему я не в курсе? — тихо спрашивает Хосок, после чего вздрагивает, вспоминая те взгляды с смешинкой, странные разговоры о «сахаре». — Ты так слеп из-за любви, что вокруг ничего не видишь, — Ким словно плечами пожимает, а Хосоку не по себе становится, потому что все знают. Все знают, а он после любого взаимодействия Юнги счастливый ходит, летает практически, окрыленный. И все знают из-за чего, только Хосок думал, будто он актер хороший, скрывает в себе свой огонь любви. — Тебе стоит смотреть по сторонам хоть иногда, столько всего интересного узнаешь. Хосок вздыхает, с дивана на пол стекает, глаза прикрывает и, кажется, задыхается. — Спасибо, я понял. — Не за что, хен, — Тэхен больше не смеется, говорит размеренно, спокойно, даже успокаивающе как-то. Хосок прикрывает глаза, вспоминает, как Тэхен в школьные времена сидел на школьном дворе, позволял Хосоку голову уложить на свои колени, как зарывался в волосы чужие пальцами и слушал, как тот, устремив глаза в небо, говорит о Юнги и с горящим в глазах восторгом вспоминает чужие действия. У них разница в один год, с начальной школы вместе были, но в момент, когда у Хосока Юнги на горизонте появился, Ким как-то отдаляться стал. Познакомился с Пак Чимином, который и сейчас с Кимом вместе в университете ходит, иногда Чона своей милотой и ласковостью раздражая, стал с ним водиться, лишь иногда с Хосоком на школьном дворе оставаясь. Они тогда практически не разговаривали, Хосок в Юнги растворялся, Тэхен искал спасение от одиночества в Чимине. Чон не винит Кима, он сам отдалился, заставил почувствовать одиноким, ненужным. А когда Тэхен нашел нового друга, начал ревновать. Нет, это не ревность, Хосок отказывается называть это именно так, просто именно тогда, когда Ким нашел спасение в Чимине, появилось неприятное чувство, будто его бросили, хотелось вернуть назад, кричать «Он мой друг, не твой, мой» и не отдавать никаким Чиминам. Так он думал, это он чувствовал, но ничего не делал. Тэхен остался с Чимином, а Хосок погряз в Юнги, они без слов поняли друг друга. Тэхен все еще иногда помогает Чону, достает нужные конспекты, с профессорами припирается, вот так вот звонит, когда Хосок в университет не приходит и подшучивает. Хосок благодарен ему даже за это. — Хен, — после недолгого молчания вновь начинает Ким, неуверенно, будто его это беспокоит, но сказать это сил не хватает, себя перебороть пытается, — А… Сколько ты за Юнги-хеном уже..? Влюблен, я имею в виду. — Точно не помню, когда это началось, но где-то года три, а что? — Ты не думал о признании? — Хосок вдыхает, но выдохнуть воздух забывает, он застревает в легких, как Юнги, делая больно. — Я знаю, что это нелегко, знаю, что ты сейчас скажешь «На деле сложнее, чем на словах», но, хен, сколько можно? Он сам к тебе… Я думаю, он тоже любит тебя не так, по особенному, тоже скрывает. Он ведь только с тобой свою маску снимает. — Конечно, мы ведь лучшие друзья, — хрипит Хосок и вздрагивает, когда слышит глухой звук. Юнги с бутылкой алкоголя и двумя стаканами в руках спотыкается о приподнятый порог комнаты, матерится про себя и проходит к столику. Он ставит два стакана, бутылку, только после замечает, что Хосок на полу лежит, по телефону с кем-то общаясь. Чон смотрит удивленно, пораженно, восхищенно, радостно, все чувства плескаются в его глазах. — Бред это. Признайся, хен, — повторяет Тэхен, и Хосок, смотря на Мина, не справляется. С собой не справляется, с чужой красотой не справляется, с чужим взглядом — тоже. — Я уже думал об этом. Обязательно, — не отрывая глаз от хена, махнувшего рукой, перешагнувшего через него и усевшегося на диван, поджав ноги под себя. — Признайся. — Обязательно. Хосок повторяет, завершает звонок и кладет телефон рядом с собой на пол, глаз от Мина не отводя. Тот устроился на диване и теперь смотрит рекомендации фильмов, спокойно нажимая кнопки пульта. — Что случилось? — не отрываясь от телевизора, интересуется Юнги. Он совсем расслаблен и кажется, уже слегка подвыпил. У него взгляд чуть расфокусован, веки приопущены, а губы в темноте комнаты при свете от телевизора блестят завораживающе. Хосок смотрит, хочет встать и губ чужих коснуться, а смелости не хватает. Он продолжает лежать, раскинув руки, на полу, глазами обводя чужие губы и облизывая свои. — Тэхен звонил… — А, Тэхен, — Юнги улыбается и, наконец, смотрит на Чона сверху. — Что говорит? — Спрашивал, почему я не был на парах, — не задумываясь, отвечает Чон. Он смотрит на хена, который сползает с дивана и устраивается на полу рядом, смотря в глаза. Красивый. Хосок опять думает об этом. Красивый при солнечном свете, при свете фонарей, луны, при свете от телевизора в полутьме. Незаконно быть таким восхитительным, незаконно заставлять чужое сердце сжиматься от бликов в янтарных глазах и на персиковых губах. Нельзя быть таким жестоким. — И почему ты не был на парах? — Хосок ловит себя на том, что разглядывает трещинки на чужих губах, и поднимает взгляд к смеющимся глазам. — Я плохо себя чувствовал. — А сейчас? — Сейчас здесь ты, — Мин вскидывает брови и улыбается. — Я чувствую себя прекрасно. — Я рад за тебя, — Юнги не сдерживается, тихо смеется, обхватив себя за плечи руками, пока у Хосока сердце кровью наливается и в ней же утопает. Мин тянется к пульту, оставленному на диване, и вновь поворачивается к Чону. — Давай выберем фильм. Что ты хочешь посмотреть?

***

— Юнги, — Хосок спрашивает тихо, замирая, пытаясь не разлить алкоголь, когда старший, уже не совсем трезвый, кладет голову на его плечо и чуть ерзает, — Ты спишь? — Нет, не сплю, — Мин выдыхает и двигает головой, пытаясь устроиться поудобнее, шекоча волосами. Хосок аккуратно делает глоток алкоголя и морщится. Он выпил меньше половины стакана, а хен уже тремя закинулся. От него приторно пахнет, губы снова блестят, а взгляд слегка поддет пьяной дымкой. Хосок держится, вцепляется пальцами в свое колено, ногтями кожу царапая, болью с небес на землю возвращая и с упорством переводя взгляд к экрану телевизора. В сюжет мелодрамы уже давно никто не вдумывается, она идет на заднем плане, не привлекая внимание. Хосок пытался угнаться за сюжетом в начале, действительно следил за главными персонажами, упивался мелодрамой, но как только Юнги выпил и стал проваливаться в сон сидя, с усилием оставаясь в реальности и держа глаза открытыми, Чон тут же потерял к фильму какой-либо интерес. Какая там мелодрама, если рядом пьяный хен, у которого с плеча футболка слезла, открывая вид на острые ключицы и белую чистую кожу, завораживая. Хосок все еще держится, но к чужой коже прикоснуться хочется, прикоснуться пальцами, губами. — А, ты же о чем-то сказать хотел… Так о чем ты поговорить хотел, Хосок-а? — Мин тянет чужое имя, словно смакуя на вкус, лениво лицом к нему поворачивается, когда парень вздрагивает и косится на него, снова делая глоток алкоголя. — Я еще не готов… сказать, — у Чона перед глазами все будто в тумане. Мин отстраняется, смотрит прищуренным взглядом, словно его сфокусировать пытается, и снова губы облизывает. Хосок подвисает, только на губы смотрит, изнутри сгорает, понимает, что мозг от следущего глотка совсем отключится, а самому жарко становится. Юнги его по голой коленке неловко ладонью хлопает, словно вернуть в реальность пытается, но Хосока ведет еще больше. У Мина пальцы холодные, но на коже горящие ожоги оставляют. Чон хочет еще, хочет, чтобы старший прикоснулся, стонет, к хену тянется, а тот брови вскидывает и сквозь сонную пелену перед глазами Чона разглядеть пытается. — Опьянел? — Юнги тихо фыркает, отстраняется, в сторону экрана косится, где главного героя под дулом пистолета держат, и уголки губ резко опускает, когда Хосок ему на грудь ладонь кладет и надавливает с силой. Мин падает на диван спиной, губы облизывает снова и смотрит через полутьму в заметно потемневшие глаза. Он глазами провожает стакан, наполовину горько-сладкой жидкостью наполненный, который младший на стол небрежно отставляет, и вновь на чужой взгляд натыкается, замирая. Хосок сгорает изнутри, у него внутри все переворачивается, скручивается, в ушах чужой смех стоит, а перед глазами покрасневший Юнги, спиной лежащий на диване. Мин приоткрывает рот и назад пятится, из-под Чона выползая и садясь на краю дивана. — Хен, — Хосока ведет, он тянется к Юнги, хочет сверху навалиться, но его старший останавливает, руками плечи сжимая. — Хен, я… — Ты чего себя так ведешь? — шипит Мин и совсем в подлокотник дивана вжимается, трясущимися руками не позволяя младшему навалиться на себя. Он, кажется, трезвеет за эти секунды, а сон улетучился еще тогда, когда Хосок опрокинул его на диван. — Да, я пошел тебе навстречу, согласился с тобой выпить. Но мы не договаривались о том, что ты будешь наваливаться на меня и вдавливать в диван. Ты уже достаточно выпил для первого раза. Если ты пил только ради того, чтобы что-то сказать, то говори. Если не можешь, то просто молчи. Зачем вообще пить, чтобы что-то сказать? Хосок замирает, смотрит на хена и чувствует себя ужасно виноватым под чужим взглядом. Юнги трясет, он всматривается в лицо Хосока, словно ждет чего-то, и Чон замечает это. Он садится ровно, чувствуя мелкое головокружение, молчит несколько секунд, разглядывая тяжело дышавшего хена, и, когда тот выдыхает, видимо решив, что Хосок все же решил не говорить, младший подвигается ближе и облизывает губы. — Прости, — вина накрывает с головой, но алкоголь все же немного ведет телом, заставляя придвигаться ближе, чуть не вплотную. Трезветь от страха перед Юнги — это ужасно, особенно, когда на тебя впервые смотрят таким недовольным взглядом, — Мое тело не слушается меня. Взгляд цепляется за острую коленку Мина, рука сама тянется, и Хосок видит это, но ничего сделать не может. Тело не слушается, им ведет алкоголь, а ладонь ложится на худое колено, чуть поглаживая. Он сходит с ума, это точно, ведь тело вовсе не слушается, само к Мину тянется, потрогать, изучить пытается. — Для того, что я хочу сказать, смелости не хватит, если не напиться, — Хосок опирается о чужое колено, снова лезет, тянется, к чужому лицу придвигается. Он нависает над вжавшимся в подлокотник Мином и смеется тихо, когда видит в чужих глазах вопрос в перемешку с напряжением. — Это для смелости, чтоб наверняка. — Слушай, ты не должен заставлять себя, — Юнги места не хватает, он задыхается между Хосоком и диваном. Кровь внутри бурлит, вулканом взрывается, а сердце к позвоночнику прилипает и стучит глухо. — Оставь при себе, правда. Я тебе больше пить для смелости не дам. Они молчат, на заднем плане из динамиков телевизора доносятся слова главного героя, и Хосок замирает, когда они доходят до его сознания. «Пожалуйста, просто поверь в эти слова. Я люблю тебя. Это не шутка, не издевательство. Я правда люблю тебя больше всех на этом свете и буду любить, даже если ты скажешь мне «нет». Ты — все для меня. Просто прими мое признание. Ничего не говори». Хосок забывает дышать. Сердце стучит слишком быстро, он слышит его, слова главного героя, а видит только Юнги, хмурившего брови и терпеливо ждущего, пока младший что-нибудь скажет. — Я люблю тебя, — одними губами произносит Чон и наклоняется к Юнги, сталкиваясь с его лбом. — Ты слышишь меня? — Что? — Мин не услышал, он переспрашивает, смотрит удивленно, ожидающе, а у самого во рту горько становится. Хосок повторяет движения губами, и хен понимает. Он распахивает глаза, смотрит так, будто спросить Чона хочет, но лишь губы облизывает, и ждет. — Люблю, слышишь? — шепчет Хосок, отстраняясь от чужого лба. У него внутри все переворачивается, а самому не верится, что он все же говорит это. — Слышу. Хосок улыбается. Он готов повторять это снова и снова, это так прекрасно. Юнги не ругает, слушает, только хмурится все больше и губы терзает, кусая. — Я люблю тебя, — Чон повторяет, вперед, к чужому лицу, вновь подается, застывает в нескольких сантиметрах от покусанных губ и, переборов себя, губами касается чужого виска, щекой прижимается, ластится, поцелуями от виска до скулы ведет. — Хосок… — Юнги щурится, губу закусывает и Хосока отодвинуть от себя пытается. У него ничего не выходит, Чон только больше над слабым хеном склоняется, горячими губами молочную кожу целуя. — Я люблю тебя, хен, — Мин закатывает глаза, а Чон тыкается в его скулу, прикрыв веки. — Давно люблю.  — Ты пьян. — Даже пьяный люблю, — Хосок вскидывает голову и смотрит блестящими глазами, а Юнги только губы поджимает и рукой чужое лицо отодвигает, самого себя уверяя, что это всего-лишь пьяный бред. Безобидный пьяный бред. Завтра Хосок встанет и ничего не вспомнит, будет жить дальше, не помня о глупых признаниях, а Мин забудет об этом, как неудачную шутку. Они снова будут лучшими друзьями без пьяных признаний и поцелуев в висок. У Мина кожа после чужих губ пламенем горит, он тонкими пальцами в рукава футболки Чона вцепляется и смотрит из-под челки. Хосок словно в горячке. У него вся кожа пламенем горит, в голове одно и то же, на губах — чужое имя. Он аккуратно подбородок Мина горячими пальцами цепляет и в сторону уводит, губами к шее под линией челюсти прижимаясь. — Хосок, черт, — шипит Юнги, когда Чон нежную кожу зубами поддевает, а после нежную кожу засасывает, чутка покусывая. Он не отрывается, когда Мин его коленом по внутреннему бедру бьет, когда больно сжимает пальцами плечи и воздух сквозь зубы втягивает, шипя. — Что ты делаешь? Хватит. Хосок отстраняется, смотрит на красное пятнышко, на белоснежной коже проявляющееся, целует его мягко и хочет спуститься по шее к ключицам, когда его останавливают. Мин в волосы младшего рукой забирается и за них от себя оттягивает. У Юнги щеки красные, сам он из-под челки смотрит чуть боязно, а еще глаза почему-то мокрые, при свете от телевизора это сильно выделяется. От мысли, что Мин плачет, у Хосока внутри все в жгут скручивается и в горле пересыхает. Хочется собравшиеся в уголках глаз слезы сцеловать и перейти на губы, чтобы нежно, мягко. — Я же попросил, — Юнги рычит, в плечо чужое ладонью бьет, и глаза за челкой прячет, отворачиваясь. — Что было не понятно? — Хен, — его от себя отталкивают, с дивана встают и из комнаты уходят, дверь за собой захлопнув. Хосок садится ровно, локтями на колени упирается и в волосы собственные зарывается, которые только что чужие пальцы тянули. Хен ведь правда попросил, сказал прекратить, а у Хосока тогда все с ног на голову перевернулось, он не слышал, только под губами бархатную кожу чувствовал. Слух тогда полностью отключился, позволяя насладиться прикосновениями к такому дорогому хену. Это было крышесносно, но не стоило его слез. Чон откидывается на спинку дивана, прикрывает глаза. Под ними тоже Мин, красивый, крохотный, его уберечь хочется, а Хосок только что сделал хуже. Уберечь? Юнги ушел со слезами в глазах. Чон торопился, на секунду действительно подумал: «Признался? Теперь мое». Такой дурак, подался желаниям, а теперь Юнги где-то в квартире, наверное, утирает слезы и трясущимися пальцами дотрагивается до краснеющего кровопотека. Хосок поднимает веки, слышит звонкую мелодию и устремляет взгляд к экрану телевизора. Титры. — Господи, — тихо произносит Хосок, закрыв лицо руками. Он должен пойти к Юнги, попросить прощения. Сейчас же должен встать. Хосок отнимает руки от лица, упирается ими в диван и неуклюже встает, покачиваясь. Алкоголь сделал свое дело, и Хосок теперь жалеет, что вообще решил пить. От слез эффект алкоголя будто исчез куда-то, оставляя только горечь во рту и в груди. Чон выходит в коридор, заглядывает в каждую комнату квартиры в поисках старшего и неуверенно зовет его по имени, проклиная себя. — Юнги, пожалуйста, — просит он и дергает дверь ванной. — Юнги, — тихо произносит Хосок, глядя, как Мин, задрав голову, через зеркало пытается рассмотреть засос и аккуратно трогает его подушечками пальцев. Мин поворачивается, замирает, смотря на побито выглядевшего Чона, и отводит взгляд. Хосоку больно от этого. В чужих глазах неуверенность и остатки слез. Хосоку очень больно от этого.