Can I fall in love with u?

Мин окидывает Хосока взглядом и возвращается к разглядыванию собственной шеи. Он, наконец, находит фиолетово-багровый кровопотек взглядом, слегка нажимает на него двумя пальцами, шипя, и тихо матерится, щуря глаза. Хосок смотрит на него виновато, хочет подойти, обнять, поцеловать этот чертов засос, сделанный в порыве желания, и просить прощения, просить, пока Мин не обнимет его в ответ, как обычно делал, когда младший косячил. Юнги прощает, прощает всегда и все глупости, но сейчас почему-то Чону кажется, что хен не простит, не подпустит так близко больше, будет напряжен с ним и быть на расстоянии вытянутой руки, не ближе. — Прости, прости меня, — Хосоку хочется просто взять и расплакаться здесь, упасть перед хеном на колени и плакать у него в ногах, потому что ощущение, будто Юнги очень зол, просто из ума выводит. От выпитого алкоголя эта идея не кажется глупой, но, когда он начинает шмыгать носом, Юнги оборачивается непонимающе и вскидывает брови. — Слушай, тебе надо проспаться, — выдыхает старший, смотря на правда готового разреветься Хосока, и хлопает его легонько по плечу. Чон и так иногда ведет себя по-детски, а от алкоголя и вовсе ребенком становится, шмыгает тихо, провинившись. Юнги его жалко, он не хочет чужих слез, не хочет слез Хосока, отнимает свое внимание от глупого засоса и полностью его младшему отдает, ближе подходя и руку протягивая. Он трогает чужие волосы, поглаживает, зарывается своими тонкими пальцами в них и смотрит нечитаемо, следя, как Хосок замирает и глаза поднимает. — Прости меня, я такой странный, — младший выдает это отчаянно, чувствует, как внутри разочарование в самом себе распространяется, ведь Юнги не хотел, а он все равно сделал то, что желал сам. Он такой эгоист, как Мин его вообще терпит — непонятно. Если Юнги уйдет, Хосок сломается напополам, сердце свое по кусочкам собрать попытается, не зная, что без теплого милого хена оно рассыпется вновь. Он губу закусывает, глазами невольно к засосу возвращается снова и снова, поднимая их к чужим глазам и по пути цепляя персикового оттенка губы. — Это все алкоголь, все в порядке, — произносит Мин и улыбается неловко, сам себе не веря. Это ведь просто алкоголь. Он разбудил в младшем азарт, и тот ему поддался. Такое бывает, бывает часто, что люди на поводу идут у алкоголя, и Хосок не стал исключением. Сейчас творит чепуху, а завтра и не вспомнит, все будет, как вчера, позавчера, как обычно. Юнги тоже не вспомнит, отведет взгляд и ничего не скажет. Ничего не было, не было пьяных слов «люблю», пока на заднем плане в мелодраме рушились чужие мечты, не было чужих губ на его шее, царапающих зубов и нежных покусываний. Это все просто пьяный бред, это алкоголь, не Хосок, именно поэтому Юнги завтра промолчит. Если Чон спросит про засос, то Мин придумает что-нибудь про тот же банальный пылесос, хоть и не похоже даже, попросит Чонгука подыграть, что заходил и они играли в карты на желания, да Хосок и загадал Чонгуку поставить хену засос на шее. Вариантов лжи много, даже очень, а правда обидна. Хосок пьян, не понимает, что творит, даже не вспомнит, как говорил всякие глупости, а потом просил прощения. Завтра все будет как обычно, им просто нужно поспать. — Правда? — Хосок не слышит первые слова старшего, слышит только «все в порядке» и тут же сияет, глазами блестящими на хена смотря. Юнги не обижен, не зол, не расстроен, он все так же улыбается тепло и треплет по голове, перебирая вихри. Чон еще больше любовью наполняется, вперед тянется, и Мин делает шаг назад от неожиданности, от собственных мыслей чертыхаясь, но тут же успокаивается, когда Хосок просто руками нежно обхватывает и к себе прижимает. Младший гладит по спине, ждет с замиранием сердца, когда же хен в ответ обнимет, сам прижмет к себе и ласково по спине похлопает. Чон находит эти похлопывания милыми, они особенные словно, для него специально, а то, как чужие ладони невесомо на лопатки ложатся, совсем голову кружит. Юнги только с ним такой, такой Юнги для него весь. Мин все же обнимает в ответ, именно так, как младший и ждал: невесомо, нежно, с мягкими похлопываниями. — Нам нужно поспать, Сок-и, — выдыхает Чону на ухо старший, и тот тает внутри, чувствует, как ухо от чужого дыхания горит. — Пойдем. Нам просто нужно поспать. Хосок слушает хриплый тихий голос и на слова Юнги никак не реагирует почти, лишь усмехается и тянет ближе. Обниматься с хеном сплошное удовольствие, слышать его дыхание, прижиматься к груди и чувствовать чужое сердце. Такое чувство мягкости и ласки, думы о том, что Юнги принимает его раз за разом, открывает себя для него после каждой оплошности. Хен хороший, только с ним такой, наивный, открытый, мягкий. Снова в голову лезет мысль «А может…», но Чон отгоняет ее с резким выдохом, тут же перечеркивая красным и сверху штампуя слово «нет». Глупые мысли, мимолетные мысли, они словно карусель быстры, но эта появляется снова и снова, остается, словно насмехаясь. Мин ведь не ответил, значит, можно вновь думать о том, как было бы хорошо, если бы Юнги правда что-то чувствовал помимо дружбы, и что думать нельзя о таком, ведь это настолько смешно. «Хен скорее примет признание от своего соседа, чем от меня». Грустная, жестокая правда. Хосок тускнеет, уголки губ вниз опускает и подбородок на худое плечо Мина кладет. Юнги не для него. Чон признался, но толку никакого: Мин ему не ответил, сказал, что слышит, но разве это что-то значит? Он услышал, теперь знает, но что с того? Хосок хмыкает, нехотя первый отстраняется, отчего старший теряется, хмуря брови. — Да, ты прав, нам просто нужно поспать. Юнги ему ничего не говорит, только внутри все сжимается и что-то давит тяжело прямо на грудь.

***

Хосок не знает, о чем думает Юнги, лежа рядом. Вообще, Чон мог спокойно поспать в гостиной на диване, предоставив Мину всю свою кровать, но почему-то сейчас он лишь ближе к чужой спине двигается, пытается бесшумно, но под весом чуть скрипит кровать, от движений шуршит единственное одеяло, а старший будто напрягается, съеживается весь и выдыхает резко. Хосоку не жалко собственной кровати, не жалко любимого одеяла, комнаты не жалко, да и квартиры для Мина — тоже. Чон настоял на том, чтобы хен спал на его кровати, сказал, что сам поспит на диване и в этом нет ничего такого. Однако в гостиной совсем не то: темно, холодно, а от мысли, что в его кровати его Юнги, совсем все в трубочку внутри свернулось, заставило подняться и прийти к удивленному хену, пробормотав, что в гостиной слишком холодно. Хосок двигается еще ближе, почти вплотную к Юнги, разглядывает чужую спину, скрытую за тонкой тканью футболки, цепляется за чужие лопатки и еле сдерживается, чтобы не прикоснуться. Мин так близко, он всегда так близко, но Хосок обязан сдерживать себя, сдерживать свои порывы прикоснуться или сказать что-то лишнее, что старший может не понять. Хоть от алкоголя перед глазами плывет, веки закрываются, а в ушах шумит немного, Чон чувствует себя нормально, даже трезво. Он понимает, что делает, только слова сдерживать намного сложнее, чем обычно. Хочется говорить «люблю» раз за разом и целовать, целовать, зацеловывать, касаться нежно, чтобы Юнги слышал и ощущал его чувства. Но если действия Чон еще сдерживает, только придвигаясь ближе и устраиваясь удобнее, то слова уже практически срываются с приоткрытых губ. Опасно, хоть потом и можно все на алкоголь скинуть. — Хосок, — тихо, но твердо произносит Мин, и парень замирает, взгляд с лопаток поднимая к чужим волосам, — У меня сейчас дыра в спине от твоего взгляда будет. — Прости, хен, — шепчет Чон и виновато глаза опускает, цепляется пальцами за одеяло и рассматривает свои костяшки, твердя про себя, что это куда более интересно, чем выпирающие лопатки Мина. Ему уж точно нет дела до чужих худых плеч, спокойного дыхания и, наверное, острых лопаток. Его совсем не тянет протянуть руки и коснуться спины хена, пробежаться невесомо по плечам, спуститься к локтям, окольцевать тонкие запястья с паутинками вен. Ему абсолютно не хочется губами к бледной шее прижаться, носом в мягкие вихри зарыться и вдыхать чужой запах, упиваться им. Это вовсе не его желания, он не думает об этом, точно не думает, это не его мысли. — Хо, — выдыхает Юнги, вдруг переворачиваясь и оказываясь лицом к испугавшемуся парню, — Ты опять пялишься. Не делай так. Пожалуйста. — Да, да, конечно, — Чон лепечет, мысленно бьет себя по лбу и проклинает, ведь снова смотрел, пристальнее, чем до этого, чуть ли не облизывая взглядом хена. Он краснеет, благодарит, что спиной к окну лежит и его лицо не освещает свет яркой вывески соседнего дома, неловко глаза прячет и бормочет еле слышно о том, какой он идиот, засталяет Мина чувствовать себя ужасно. — Если что-то не так, может, расскажешь мне? Не нужно буравить меня взглядом из-за этого, — Юнги смеется тихо, и Хосок удивленно смотрит на него, замирая. У Мина волосы растрепаны, раскинуты по подушке, кожа от белого света вывески совсем белоснежная, как мягкий фарфор, а глаза блестят, смеются, смотрят на Чона ласково и заставляют вглядываться, рассматривать блики. — Что-то случилось? Хосок невольно улыбается, за плечи старшего цепляется, опускает голову и вперед подается, ею в чужую ключицу утыкаясь. У него от улыбки, кажется, сейчас лицо трещинками пойдет, расколится на мелкие кусочки и вся его сдержанность полетит к чертям. Потому что Юнги слишком красивый. Он мило улыбается, смеется таким смехом, от которого в горле щекочет и в голове щелкает что-то, из-за чего на лице появляется широкая улыбка. От нее болят и краснеют щеки, глаза слезятся, а ладонь так и просится о лоб приложится, потому что стыдно, неловко, а еще в груди сердце от любого слова и движения старшего подскакивает и марафон начинает, со всей силы ударяясь о грудную клетку. На Мина хочется смотреть, не моргая, особенно сейчас, когда в белом свете он льдом кажется, какой-то фантазией, сном, что может исчезнуть, испариться, растаять, оставив после себя лишь маленький след. Хочется поднять голову и смотреть в глаза напротив, цвета темной карамели, податься и к блестящим губам своими прижаться. Внутри все бушует, подбирается, воет, а кирпичная стена, выстроенная за эти три года, готова рухнуть от одной трещины. Хосок слаб, зависим, у него в душе словно зверь скребется, царапает когтями и клыками острыми вонзается, разрывая. Парня всего к неземному хену тянет, приковывает. Он не справляется, уже в который раз не справляется. Юнги облизывает свои губы тихо, ждет терпеливо, пока у Чона внутри бушует Вторая мировая. Хосок все пальцы на худых плечах сжимает, мнет легкую ткань футболки и губы кусает, а когда на его голову вдруг нежно ложится чужая ладонь и начинает поглаживать, иногда пальцами зарываясь в волосы, Хосок совсем внутри умирает. Он замирает, ведь Мин к нему тянется, приобнимает одной рукой, второй тихо по голове поглаживая, не зная, что сердце младшего вниз ухает, чтобы потом взлететь к горлу и вернуться на место, стуча оглушительно громко и быстро. Юнги не слышит, поглаживает с легкой улыбкой, пытаясь показать свою поддержку, не задавая глупых вопросов, продолжая молчать. Для Хосока все это слишком. Он голову вскидывает, смотрит в лицо старшего, чья ладонь скользит к горячей шее да там и остается, пытается прочитать что-то в чужих глазах, но только дым видит, вглядывается в него, но не видит ничего, кроме черных облаков. Они в зрачках сворачиваются, становятся темнее, а с белыми бликами выглядели бы смешно, если бы не так завораживающе. Хосок пропадает, он просто выпадает из своего сознания, выпадает из ума, просто смотрит на этот дым, на эти клубящиеся облака на дне зрачков и думает о том, что это красиво. На большее его не хватает: мысли его не слушаются, он не может уцепиться хотя бы за одну, его ведет, а Мин еще усмехается тихо и смотрит прямо в глаза, словно читая Чона, видя его насквозь. — Да, случилось, — проговаривает Хосок, когда старший глаза закрывает, но голос не слушается, пропадает, и парень только губами шевелит. — Ты. Чон молчит немного, думает о том, стоит ли говорить прямо, до конца, и он решается, ведь голоса нет, да и Мин все завтра спихнет на алкоголь. Скажет, что со всеми бывает, многие говорят пьяный бред, себя не контролируют и могут на себя не быть похожими. Чон просто промолчит и улыбнется, потому что правда. Только вот не бред это, а сердце, глупые чувства и сам Юнги. Губы размыкаются, язык быстро проходится по ним, облизывая, и слова выходят хриплые. — Хен, можно я поцелую тебя? — быстро, сбито, словно от этих слов зависит жизнь, и Хосок губу закусывает, ведь голос появился, слова тихие, хриплые, их слышно. У Мина глаза распахиваются, в них удивление, которое сравнить с любовью Чона можно. Старший выпадает, это видно, он молчит и смотрит на младшего, руки убирая, и от этого взгляда Хосок спрятаться хочет, провалиться сквозь кровать, пол, все этажи и землю, вниз, но вместо этого крепче чужие плечи сжимает и переворачивает Мина рывком на спину, сверху нависая. — Ты шутишь? — моргает Юнги и даже фыркает, не отрывая взгляда от чужих глаз. Хосок от плеч к локтям ведет, от них — к запястьям и прижимает их к кровати, как хотел. Смотря на белую нежную кожу запястий старшего, Чон не сдерживается, склоняется к одному и прикасается горячими губами, а у Мина кожа мурашками покрывается, он неловко дергает к себе руки, губы кривя и выдыхая резко. — Нет, — тихо произносит Чон, отстраняясь от запястья хена, и переводит взгляд на чужие губы. — Я хочу попробовать твои губы на вкус. — Укусить? — Мин все еще все в шутку переводит, смеется, но это выходит так неловко, что ни Хосок, ни сам Юнги не верит, а когда младший ближе приближается, замирает в нескольких сантиметрах от губ старшего, парень сжимается, еще раз дергается. — Поцеловать, — выдыхает Чон, смотря в глаза хена. — Можно? — Про засос ты не спрашивал, — ворчит Мин, лицо отворачивая, — И про запястье — тоже. Мы друзья, какого черта ты это все творишь? Алкоголь голову совсем вскружил? — Я уже говорил, хен, — шепчет младший, цепляясь за темно-фиолетовое пятнышко на белой шее. — Ты меня не слышишь. — Люблю тебя, слышишь? — Слышу. Юнги голову поворачивает к младшему, выдыхает резко, понимая, как же он всё-таки близко, и от этой близости у него перед глазами на секунду плывет. — Черт, — Мин прикрывает глаза, после чего вновь открывает их, облизывая губы, — Один раз, ладно? По дружбе. Только по дружбе. Ничего более. Чон усмехается, пока в груди неприятно тянет, стискивает до легкой боли. Поцелуй по дружбе. От этого смешно, но Хосок не смеется, задерживает дыхание восторженно, ведь он правда может прикоснуться к чужим губам. Два совсем разных чувства одолевают Чона, из-за чего он мечется взглядом: ему обидно из-за слов Мина, но в то же время его разрывает от счастья и трепета, нежности, потому что старший не против. Юнги разрешил, доверился, хоть и дал знать, что это только по дружбе. Хосок фыркает тихо, когда закрытые подрагивающие веки хена ловит, и приближается к приоткрытым губам, задерживая дыхание и скользя по чужим рукам, поглаживая, отпуская. Неловко, но так сладко сначала, словно мороженное, а после приторно даже, тягостно и вязко. У Юнги губы мягкие, поддатливые, их целовать — сплошная эйфория для Хосока, и он пользуется — целует, прикусывает, кончиком языка неуверенно касается. У Чона голова кругом, а губы все чужих губ касаются, к ним примыкают, и те отвечают, позволяют вести, приоткрываются в один момент, немой стон от укуса выпуская. Хосок медлит, не знает, что делать: наглеть или не переступать черту, но Мин все за него делает, к себе ближе притягивает, шею руками обвив и горячим языком в рот младшего вторгаясь. Чону не стыдно, его не волнует, что комнату наполняют чмокающие звуки, что Юнги взял инициативу на себя, что они сплетаются языками, в порыве зубами небольно сталкиваясь, а сам старший все льнет ближе, будто в поиске тепла, позволяет вдавливать себя в поверхность кровати. Хосок не знает, о чем думает хен, почему каждый раз дергается и слегка выгибается в спине, когда младший языком по его губам проходится, почему сжимает чужую футболку своими изящными пальцами и чуть дрожит. Юнги крохотный, беззащитный, сейчас тянется к Чону так, будто забыл обо всем: кто он, кто Хосок, простому поцелую отдаваясь полностью. Он подрагивает, как одинокий котенок на улице осенью, тянет Чона ближе, практически не дыша, задыхаясь. Юнги забывает дышать, чтобы потом, когда Хосок немного отстранится, судорожно вдохнуть в воздух и снова потеряться в чужих губах. Мин не думает, наслаждается поцелуем, целуясь как в последний раз, не думает, что сейчас к кровати придавливает его лучший друг, что такие горячие губы принадлежат ему же. Юнги падает в пропасть, проваливается в нее и разбивается на сотни осколков, приоткрыв глаза. Хосок. Мин мычит, чуть стучит младшего по плечу, отстраняет, но тот теперь сам льнет, тянется к губам снова и снова, как завороженный. Хосок как зачарованный смотрит, как их губы соединяет ниточка слюны, и поднимает взгляд к чужим глазам, которые горят, искрятся, ближе притягивают. — Хо… — голос не слушается, срывается, Хосок вновь к губам примыкает, прикрыв глаза. — Хосок, хватит, все… Слова старшего будто ворчание, бормотание, они слетают с его губ, когда Чон отстраняется для вдоха, и Мин мычит, когда младший опять целует. Юнги не против целоваться, особенно так крышеносно, он мог бы вот так всю ночь, только вот это Хосок. — Хватит, — выдыхает Мин в губы младшего и лицо отворачивает, дышит загнанно, приоткрыв рот. Чон утыкается в скулу Юнги, выдыхает и замирает, чувствует свое сердце, что воздуха не хватает, и видит, что со старшим то же самое. Они задыхаются оба, потерялись, забыли про время, дыхание, свое сердце и теперь сходят с ума от проявившихся в момент чувств. Только если Чон к сердцу прислушивается, к собственному дыханию, снова повторяет про себя, как влюблен, то Юнги думает лишь о том, что это Хосок. С Хосоком нельзя, невозможно. Пусть Чон единственный, кто во время обыкновенного поцелуя заставил его задыхаться, потеряться, отдавать всего себя, не задумываясь, Мину это неважно. С Хосоком неправильно. — Люблю, — выдыхает Чон на ухо, и по телу Мина толпа мурашек пробегается, он вздрагивает, выдыхает резко, объяснить поведение тела не может, опять теряясь. — Пожалуйста, не делай вид, что ты не знаешь. — Знаю. Не люби, — проговаривает Юнги, смотря в окно. Глаза от яркого света слезятся, а может и не от него, Мин не знает, небрежно влагу ладонью вытирает и на младшего не смотрит. Все, что произошло в этой комнате, похоже на дешевый драматический фильм с кучей недочетов и ляпов, только это не фильм вовсе — реальность. Хосок на бок ложится рядом, закрывая вид на окно, и смотрит в глаза, чувствуя, как сердце от слов старшего в который раз стискивается до боли, только на этот раз куда сильной. — Так просто, — болезненно усмехается Чон, переводя взгляд на опухшие покрасневшие губы хена. Старший опять их облизывает, а сердце Хосока удар пропускает, снова болью отзывается. Мин улыбается, но в улыбке нет ничего, только замученность, усталость, а во взгляде тьма, не похожая на дым, просто темнота, заполнящая весь зрачок. — Зачем признался? — фыркает старший и в потолок взгляд устремляет. — Тебе легче? — Нет. — Так зачем? — улыбка сползает с губ хена, и Хосок задумывается на несколько секунд. — Чтобы ты знал… — Так просто, — повторяет Мин и вновь усмехается. Он приподнимается, садится и касается своих губ, о чем-то думая. Хосок тоже хочет прикоснуться, садится, но не протягивает руку, одеяло сжимает пальцами, смотрит на профиль старшего и губу закусывает. Когда хен с кровати сползает, босыми ногами из комнаты направляется, оставляя Чона одного, тот дергается, следом идти хочет, но Юнги его взглядом останавливает и своей усмешкой. — Я на диване посплю, — он улыбается широко, и Хосоку кажется, что внутри у Мина что-то треснуло. Старший выглядит раздавленно, и Чон выглядит точно так же, только ему неважно. Хосоку хочется подняться с этой кровати и подойти к Юнги, обнять его, сказать, что все это шутка, только придумать, зачем он это все делал, Чон не сможет. — Хен, — Хосок все же приподнимается с постели, порываясь встать, но Мин смотрит на него так, что младший замирает, — Пожалуйста… — Все в порядке. Спокойной ночи. Юнги выходит из комнаты, Хосок слышит его шаги, после чего все стихает.