Can I fall in love with u?

Ночью Чон не спит от слова совсем. Все ворочается по кровати, перед глазами Юнги видит и чувствует себя до безумия виноватым, хоть и не понимает до конца, в чем провинился. Поцеловать хен позволил сам, ластился и ближе прижимался, будто прекращать не хотел, а теперь, кажется, обидевшись, спит на маленьком диване в гостиной. В чем причина этой обиды, Чон не понимает. До него просто не доходит, хоть он полночи только и делает, что думает об этом и пытается оправдать себя с любой стороны. Устав метаться по кровати и кусать губы от неприятных мыслей, Чон замер, перевернувшись на спину и уставившись в потолок. Свет от вывески освещает комнату, Хосок обычно закрывает окно шторами, но Мин, перед тем как лечь в постель, уверил, что лучше оставить так, как есть. Юнги не любит спать в полной темноте, хоть и постоянно заворачивается в одеяло по самую макушку, закрывая лицо, любит оставлять в комнате хоть какой-то свет, именно поэтому Хосок не удивился, когда старший попросил его оставить шторы открытыми. Юнги любит спать на боку, лицом к окну или источнику света, на самом краю кровати, словно пытаясь быть ближе к свету, как маленький ночной мотылек. Чон закусывает губу и смотрит в окно. Этой ночью хен не ложился лицом к свету сразу. Ближе к окну лежал сам Хосок, Мин был к нему спиной и только потом повернулся лицом. Он отвернулся от света, хотя не делал так раньше, Хосок знает наверняка, да и не заворачивался в одеяло, будто ждал чего-то и не хотел закрываться от младшего. Это подбивает, заставляет парня сесть и сжать в пальцах край одеяла. Сердце бьется тихо, словно боясь разбудить старшего в соседней комнате, но его стучание Чон ощущает всем своим телом и ловит волну мурашек, быстро накрывшую его. Думать о том, что Юнги ведет с ним по-другому и больно, и приятно, и кружит голову. Может, Мин просто решил в этот раз не накрываться, может, ему было жарко или что-то в этом роде, а свет из окна был слишком ярким даже для него, поэтому и отвернулся. Может, все намного проще, а Хосок не может уснуть, выдумывает себе не понятно что и сам же заставляет себя задыхаться. Это так глупо, но Чон просто не может не думать об этих деталях. Он спускает ноги с кровати и косится в сторону двери. Юнги, скорее всего, отдернул шторы, впустив в гостиную хоть какой-то свет, и уже давным-давно спит, все же завернувшись в легкое одеяло, пока у младшего в голове поток мыслей и ладони потеют. Хосок нервничает, все же поднимается и тихо пробирается в гостиную, слыша тихое тиканье настенных часов, чувствуя, как внутри все замирает, как только он переступает порог гостиной. В комнате темно, шторы закрыты, и младший стоит в дверях гостиной, пытаясь привыкнуть к темноте. Он замечает на диване сжавшегося Мина, обхватившего себя за плечи и прижавшего к груди колени, слегка подрагивающего. Хосок подходит к дивану, поднимает скинутое одеяло и откладывает старшему в ноги, сложив аккуратно. Спокойно, тихо, без паники, просто с мыслью, что в кровати намного теплее и удобнее, чем на каком-то диване, Чон переворачивает трепетно на спину и заботливо поднимает на руки, прижимая к себе чуть замерзшего хена. Тот во сне за футболку цепляется холодными пальцами и выдыхает резко, и Хосок невольно в улыбке расплывается, чувствует себя в этот момент действительно счастливым. Он несет старшего в свою комнату и укладывает его на слегка остывшую постель, сразу же сверху накрывая еще теплым одеялом. Хен милый, он хмурится во сне, когда чужие руки отпускают его, и что-то мычит еле слышно, после чего поворачивается на бок и затихает. У Чона от любого действия спящего Мина сердце замирает, а пальцы дрожат, все желая до бледной кожи докоснуться. Изнутри все содрогается, кричит, тянет к Юнги, а желание лечь рядом пожирает с каждой секундой все больше, и когда Хосок все же слушается, выдохнув, ложится рядом, накрывшись тем же одеялом, внутри тепло разливается и все замолкает, оставляя на этот момент счастливого парня со своим любимым хеном. Чон обнимает, ближе к старшему подбирается, утыкается носом в его шею и запахом упивается, закрывая глаза. Хосок проклинает будильник, надоедливой мелодией наполнивший всю комнату, всеми ругательствами, которые он только знает. Из сна его выдергивает моментально, как только будильник срабатывает, и парень переворачивается на спину со стоном, руками закрывая лицо и надавливая на глаза, чувствуя, как еще немного, и он швырнет телефон в стену, лишь бы заткнулся и не орал так громко. Чон руку протягивает, пытается наощупь надоедливый мобильник найти, вырубить его к чертовой матери побыстрее, и матерится себе под нос, когда на кровати телефона не оказывается. Парень все же открывает глаза, садится и раздраженно поворачивает голову в сторону тумбочки, с которой смартфон норовится вот-вот упасть, берет его в руки, выключает и тут же падает обратно на постель, выдыхая. Холодно. Вся кожа покрывается мурашками, несмотря на то, что Хосок почти по подбородок накрыт одеялом, а в голове ни одной мысли, как и внутри — абсолютное ничего, только ощущение, что одиноко как-то, пусто, непривычно. Чон смотрит в потолок, понимая, что что-то не так. Во рту слишком сухо, в голове тишина, да и боли нет никакой, хотя, вроде как, он пил вчера. И не один, а с хеном. Появляется первая мысль, что старший уйти не мог, ведь одежда его в стирке, но ее тут же сменяет вторая: Чон вчера перед сном ее в сушилку положил, после чего включил машину и оставил. Юнги мог взять одежду и уйти спокойно, но надежда, что старший все-таки в квартире, греет изнутри, как маленький костер. Хосок улыбается и вновь садится, внутри все сжимается, замирает, надежда в висках стучит. Она пропадает, как и все чувства вообще, одну пустоту оставляя, когда парень телефон в руки берет, чтобы посмотреть время. Одно единственное сообщение, но от него в горле горько становится, как от дешевого алкоголя. «Надеюсь, ты встал от будильника, который я тебе поставил. У тебя есть два часа, чтобы собраться и добраться до университета. Начало пары в девять. Если не появишься там, то я влуплю тебе жесткого леща на правах хена. Учись, мелочь :)» Так буднично, так просто, легко, а Хосоку не по себе, словно он что-то забыл, упустил из виду. Хен не в квартире, это уже было понятно по сообщению и мертвой тишине, разбавляемой оглушающим стуком часов. — Мог бы остаться и разбудить сам, — бурчит Хосок, поднимаясь с постели. — Это было бы куда лучше, чем одно сообщение и установленный будильник. В универ идти нет никакого желания, но появиться там все же следует, даже не из-за замечания хена, а из-за нескольких дней, которые он так прекрасно пропустил, решив отоспаться и больше времени уделить Юнги. Чон собирается за тридцать минут, за час добирается до универа и успевает заскочить в соседнее кафе за стаканчиком кофе, которое выпивает до того, как зайти в здание университета. В холле пахнет сыростью, чьими-то влажными салфетками и цветочными духами, шлейфом тянущимися за одногруппницей Чона, прошедшей мимо него и не обратившей на парня никакого внимания. Это могло бы быть обидно, если бы не ее признание шесть месяцев назад, когда она установила конкретные рамки: либо любовь, либо абсолютное ничего. Играть с ней в романтику желания не было никакого, встречаться с ней, провожать до дома, дарить цветы, подарки — тоже, да и собственное внимание, время отдавать ей не хотелось. Сохен хороша собой: у нее голос, каким обычно озвучивают нежных принцесс в детских мультфильмах, волосы цвета спелой малины, загорелая кожа, стройная фигура, длинные ноги, да и сама она вся хрупкая снаружи, красивая до дрожи, только Чона другая дрожь берет — дрожь от неприязни. Как бы девушка не была красива, это всего-лишь ее оболочка. То, что скрывается внутри, куда важнее, хоть и не сразу бросается в глаза. Сохен эгоистична, высокомерна и вообще она дочурка богатеньких родителей, которые ей везде красную дорожку стелют и дают ей все, о чем она только заикнется. Избалованная, привыкшая, что получает все, что пожелает, Сохен скрывается за другой, милой, корчащей из себя добрую, Со, на которую Хосок когда-то клюнул. Они были знакомы раньше, ходили в одну школу, Чон мог бы ее тогда другом назвать, только при поступлении в университет все закончилось, и парню предстала настоящая Ли Сохен, с которой он хотел бы никогда не иметь ничего общего. Ее нужно было поставить на место, поставить точку, показать, что его терпение не вечно, да и получить абсолютно все, что пожелает, она не может. Некоторые люди продаются, но не он. Ей стоило бы знать это. — Тэхен! — взвизгивает Сохен, и Хосок поворачивает голову в сторону девушки и друга. Ли стоит, указывая пальцем на чуть нахмурившегося Кима, и, кажется, сейчас лопнет от гнева. Ее лицо с каждой секундой все больше краснеет, глаза стреляют молнии в парня, а изящный палец трясется в воздухе, будто у девушки нервный тик случился. Хосок смеется с этого тихо и подходит ближе, как и многие в холле, желая узнать, что произошло, нервно облизывает губы: Тэхена надо бы вывозить из этой ситуации. — Ты хоть знаешь, сколько этот пиджак стоит? Да он стоит в сто, нет, в тысячу раз дороже, чем твой! Ты хоть понимаешь, что сделал? Возмести ущерб! Чем больше возмущалась Сохен, тем противнее, писклявее и выше становился ее голос, и Чон морщится, невольно закатывая глаза, потому что Ли опять драматизирует. Пиджак спокойно отстирается, Хосок уверен в этом, да и пытаться запугать Тэхена таким способом крайне глупо. Ким выглядит непоколебимо, его лицо не выражает ни одной эмоции, словно он весь застыл, превратился в статую, лишь руки на груди скрестив, выслушивая взвизги девушки. У него глаза темные, в них темнота сгущается, кажется, еще немного и он нагнется, тихо, чтобы слышала только девушка, произнесет, и та впадет в ступор, в который впадала каждая, с парнем связавшаяся. Что Ким говорит, отчего девушки так столбенеют после его слов, а после держатся на расстоянии и прячут лицо за волосами, не смея даже взглянуть, — Хосок не знает, но вытаращенных глаз девушек после слов Кима он просто видеть не может. Немного стыдно, неловко, а еще до безумия любопытно. Чон вздыхает, когда Тэхен и правда наклоняется к Сохен, тут же замолкнувшей и задержавшей дыхание, и вперед подается, хватает друга за ворот темно-синего пиджака, после чего тянет за собой. За спиной барахтающийся Ким, явно удивленный тем, что друг в университет пришел, сердце молчит, словно остановилось, потеряло время, смысл, а в голове только две мысли, совсем не связанные друг с другом. Тэхена нужно увести, с ним поговорить нужно, попросить поддержки, рассказать, поделиться, потому что все, что стучит в голове, с ума сводит, один он боится не справиться. Сейчас, глядя на Кима, как он приближается к лицу Сохен, воспоминания одно за другим проявляются, заставляют Чона дышать через раз. То, что признался, он помнил с самого утра, а остальные детали, которые опускать нельзя из памяти совсем, как бы Хосоку в первую секунду ни хотелось. Собственные губы на бледной шее, чуть напуганный взгляд карих глаз и рваный выдох, тихий хриплый стон. В ушах шумит слегка, а губы изнутри жжет огнем, и Чон лишь крепче ткань чужого пиджака в кулаке сжимает, чувствуя, как сердце, которое несколько минут будто мертвым было, воскрешает, бьется об стенки, мечется и стучит оглушительно. — Тэхен, — Хосок рычит, толкает младшего в стену и руками в нее опирается, пригвоздив парня. Тот удивленно брови вскидывает и морщится, ударившись лопатками, шипит слегка и брови хмурит, от старшего укоризненный взгляд не убирая. У Кима недоумение на лице, перебиваемое мелкой обидой и вопросом, а рот приоткрыт, будто спросить что-то хочет, но не успевает. — Черт возьми, что мне делать? Чон голову опускает и губы в одну полоску сжимает, потому что от воспоминаний и стыд с головой накрывает, и улыбка наружу лезет, как никогда раньше. Внутри громко орет, что нельзя, непозволенно, неправильно, запрещено, но и лепечет все, теплом расплескивается и трепещет. Хосока разрывает: перед глазами Юнги на его кровати, весь такой уютный, домашний совсем, руки протягивает, покрасневший, что-то шепчет неразборчиво и все тянется, льнет, ближе быть пытается. Такого Юнги, да любого Юнги себе забрать хочется, охранять, как самый верный пес, и никого ближе двух метров не подпускать. Весь хен ласковый, нежный, его правда охранять хочется, чтобы только Чона шепот слушал и только от его «люблю» в счастливой улыбке расплывался, отпуская голову смущенно. Хосок сделал что-то не так, он знает Мина как облупленного и знает, что с ним так нельзя. Нельзя так быстро, нельзя просто скинуть на него все, в лицо все сказать. Чон знает, что Юнги готов к любым словам, к самым резким — от других людей, но не от Хосока. Хен намного ранимее, хоть и закрывается от других, вселяет ощущение, что он непробиваемый и его ничего не может задеть. Младший задевает его за живое любым высказыванием, Чон знает, но не думал об этом, забыл, вываливая свои чувства вот так вот, выпив, сразу в лицо. — В чем дело? — аккуратно спрашивает Ким, заглядывая в чужие глаза и видя, как те покрываются грустной пленкой. Кажется, в них что-то погибло минуту назад, тьма заполонила, и Чон поднимает на друга взгляд тревоги, смотря будто сквозь. У Тэхера от такого взгляда чуть сердце не останавливается, он замирает, медленно берет парня за запястья и убирает его руки. — Что-то случилось? — Я признался, — усмехается Хосок, но губы дрожат и ладони потеют, от этого становится не по себе. У него внутри все крокочет, вьется, извивается, словно сопротивляется, и сжимается до боли. Он чувствует себя идиотом, таким дураком, и точно отвергнутым. Ему не говорили «нет», «да» — не говорили тоже, оставили без ответа, но от вины и мыслей, что «Мин скорее ответит на чувства соседа», ему кажется, что ему уже отказали. — Сегодня? — вскидывает брови Тэхен. — Вчера? — Вчера. Я пил с Юнги и признался, — хмыкает Чон. Его глаза останавливаются где-то позади друга. — И?.. — тихо произносит Ким, видя, как друг в себя уходит потихоньку и мрачнеет все больше. — Отвергнул?.. Тэхен разглядывает нахмуренное лицо Чона, который его огибает и сам опирается на стену. Это уже точно драма какая-то, Хосок никогда себя так не чувствовал. Кажется, будто ему сердце вырезают изнутри, ножом кромсают, руками разламывают на куски. — Нет, — Ким удивленно смотрит на парня и невольно руками разводит, уже готовый радоваться за друга. — Нет? Значит, взаимно? — Чон мотает головой, и Тэхен теряется, зависает, непонимающе смотря на него. — Не взаимно? Черт, Хо, просто скажи уже, не пудри мне мозги. Ким хмурится, а Хосок, взглянув на него, усмехается и пальцами теребит собственную челку, не произнося ни слова. У него пустота внутри, и от нее смешно как-то, забавно, ново. Одно твердит, что все еще возможно, второе — что давно все кончено. Двоякое чувство, непонятное, от него выть хочется, отчаянно плакать, убивать себя, но в то же время все чаще Юнги видеть, смотреть на него глазами, полными надежды, и все больше говорить «люблю», надеясь в ответ услышать то же. Тишина длится минут пять, Тэхен напряженно косится на настенные часы, на Хосока, все так же свои вихри перебирающего и молчавшего, на собственные руки, кусает губы. Для Кима время идет как обычно, он думает о первой паре, о звонке, что должен прозвенеть через несколько минут, о друге, который все молчит и выглядит потрепанно. У Хосока время идет слишком быстро, он минуты секундами считает, в свои мысли уходя, а моментами эти минуты в часы растягиваются, как резина, тягуче. Чон не знает, как он выглядит со стороны, что думает Тэхен, оглядывая его взволнованным взглядом, и почему кажется, что все не так. У него неширокая улыбка появляется, с нотками мечтательности и веры, тихая совсем, застывшая, в то время как грустный взор вперед направлен, отчаянностью наполнен, скукой, мрачной болью. Хосок потерян. Хосок разламывается, трескается, рушится, крошится. Ему бы верить, таить надежду, только вот самому смешно. Улыбка насмешливой становится, больше на оскал похожей, а в груди колит, словно невидимой иглой. Неприятно. Чон хмурится, улыбка пропадает, и руки потряхивает от тех слов, которые замирают на кончике языка. — Он ничего не сказал, — произносит наконец Хосок и поворачивается к замершему Киму. — Это не «да», но и не «нет», у тебя есть шанс, — Тэхен прямоугольной улыбкой улыбается, смотрит яркими глазами, и Хосока почему-то раздражает его радость. — Шанс? Нет у меня никакого шанса. Бред это все, — пытается спокойно выдохнуть Чон, и у него получается это, правда в уголках глаз влага накапливается, а внутри все в жгут скручивается. Он отворачивается, на часы смотрит, делает вид, что у него внутри не рушится, не разваливается, безнадежно летя на дно. Его волнует время, волнует пара, звонок, который должен с минуты на минуту прозвенеть, мимо проходящая девушка, настороженно на них покосившаяся. У него мурашки не от Юнги в сердце, легких, голове — в нем самом, в любой его частичке, вовсе не от Юнги. — Бред? Хен, слушай, — вздыхает Ким, слегка похлопывая друга по плечу. — Бред говоришь здесь только ты. Юнги не отшил тебя, как та девчонка в седьмом классе. И то, что он промолчал, не ответил на твои слова, не сказал тебе «я тоже»… Это не отказ. Просто подожди, дай ему время подумать. Может, он тоже что-то чувствует к тебе, просто еще в себе не разобрался. Дай ему несколько дней, а лучше недельку, позвони, извинись, повтори. Возможно, тогда он даст тебе окончательный ответ, а там уже и поговорим. Тэхен широко улыбается, прямоугольной улыбкой сверкает, а у Хосока слов нет. Он молчит, кривит губы в ответ неловко, переминается с ноги на ногу и сам в улыбке расплывается, глаза на друга поднимает и снова верит. У него бабочки в животе возрождаются от мысли, что не все кончено, еще можно верить, надеяться, ждать ответа, хоть это и будет мучительно долго. Несколько дней. Неделя. Тэхен прав, и Хосок снова изнутри светится, яркими глазами блестит и смеется заразительно.

***

Парень закрывает дверь за собой, ежится и быстро скидывает с ног промокшие кроссы. На улице вновь дождь, вновь темнота, огромные тучи и недовольные люди с черными зонтами. Холодно, неприятно, мокро и грязно. Посидеть бы дома, посмотреть рандомные видео в интернете, зажечь свечу, посидеть в тишине, наблюдая за танцующим огоньком.

День первый.

Хосок включает свет, закидывает рюкзак с тетрадями в свою комнату, спешно возвращается в коридор и стягивает промокшую куртку с себя, ежась. Ее он небрежно бросает на диван, оставляет, уходит из гостиной в свою комнату, слегка разминаясь по пути. В голове ни одной мысли, только пустота, и Хосок с одной стороны рад этому. Спина побаливает, запястья ноют, и Чон потягивается, мычит невольно, когда в спине дважды хрустит.

После университета я обычно хожу в соседнее кафе. Покупаю кофе, какую-нибудь сладость и иду к редакции пешком, чтобы снова увидеть широкую улыбку, услышать такой родной голос и почувствовать случайное прикосновение прохладных пальцев к своим, когда хен забирает свой кофе.

Хосок садится за свой стол, включает свой ноутбук и, когда тот загружается, зависает, прикрывает глаза и выдыхает шумно. Их фотография, совместное фото, где Юнги с мятным мороженым и улыбается так ярко. У него светлые волосы и сам он выглядит как солнце для Чона, который теряется, увидев фотографию. Радостный, солнечный. Такой мягкий, милый, на него смотреть Хосок вечно может.

Юнги всегда возмущается, что я прихожу за ним. Говорит, что в этом нет надобности и я зря трачу свое время.

Улыбка трогает губы парня, и Хосок смеется тихо, не отрывая глаз от щурившегося от солнца хена.

Он не понимает, что я цепляюсь за любую возможность увидеть его снова.

Первый солнечный луч сквозь тучи и открытые шторы попадает в комнату. Чон оборачивается и улыбается уже просто так, сам себе, слушает, как сердце оглушительно бьется и поет песни о любви.

Сегодня я впервые не заберу его. Нужно время подумать. Одна неделя. Он даст мне свой ответ.