Can I fall in love with u?

Идея делать записи в течение всей недели засела у парня в голове. Он думал, все будет куда легче: он спокойно проживет эту неделю, несколько раз задумавшись о Юнги, только вот вечером первого же дня Хосок нервно звонит Тэхену с отчаянным воплем, что ему нужно увидеть Мина сейчас же. Сердце сжимается, стучит громко, напоминает, как же Чон все-таки скучает, хотя прошел только один день. Тэхен слушает, что-то мычит в ответ и вздыхает, когда друг обесиленно повторяет те же слова, какие выкрикнул, как только Ким поднял трубку. Хосок скучает, Хосок мучается, он не может так выживать. Ему нужен Юнги, ему достаточно будет просто увидеть его или услышать и станет немного лучше. Ким запрещает, и от этого внутри все вверх дном переворачивается. Зеленый, ближе к салатовому оттенку, блокнотик с разноцветными наклейками и надписями, выведенными белой гелевой ручкой, приходится как раз кстати. Тэхен предлагает цепляться за другие вещи: писать, рисовать, заняться чем-нибудь, что поможет ему хоть немного расслабиться и на несколько часов забыть про хена, и Хосок правда задумывается, глазами за блокнот цепляется, а рука сама за черной ручкой тянется, чтобы написать первые слова. «Юнги» Хосок улыбается, уже не слыша слова Кима, пытающегося что-то ему объяснить, и выводит чужое имя еще и еще, представляя Мина перед глазами, нежного, красивого, теплого и очень комфортного. Поля блокнота потихоньку заполняются единственным именем, а Хосок словно все больше проваливается в себя, пока Тэхен не кашляет. — Хен, — Хосок вздрагивает, и ручка выпадает из его пальцев, падая на поверхность стола. Чон успевает поймать ее у самого края, и Ким выдыхает шумно по ту сторону, недовольно. — Да? — Ты слушал меня? — Конечно, — парень врет, врет без какого-либо стыда, хотя не помнит даже тему разговора. Его волнует сейчас рассеявшийся Юнги, которого снова перед глазами представить хочется, только вот Тэхен звучит раздраженно и обиженно слегка, отчего Хосок сам ручку откладывает и пытается вспомнить, что тот говорил. — Хорошо, — тянет Ким, улыбаясь. Улыбку слышно в его голосе, она прямоугольная, широкая, натянутая правда, но Чон пытается не зацикливать на этом свое внимание. Тэхен недоволен из-за него, Хосок виноват. Стоит слушать внимательнее. Парень пальцем ручку подталкивает, смотрит, как та откатывается к закрытому ноутбуку и подпирает рукой щеку. — Только вот я знаю тебя. Ты «выслушал» меня до конца, не вставив ни одного слова от себя. Пересказывать все сначала я тебе не буду, но, для мотивации, предлагаю спор. — Что? — Хосок замирает, удивленно за фотографии на стене цепляется, снова Юнги видя, и мелко головой машет. — Что ты имеешь в виду? — Обыкновенный спор. На желание, — Тэхен словно руками разводит. — Не подумай, что я не верю в тебя и твою силу воли, но все же… Если протянешь неделю без Юнги и только потом извинишься, то я трижды выполняю все, что ты пожелаешь. Если не протянешь — выполняешь ты. — Три? — возмущается Чон и сжимает руку в кулак. — Не на одно же желание спорить. Сдашься быстро тогда. Терпи до конца, хен. Не беги к Мин Юнги завтра же. — Ладно. — Надеюсь, ты правда задумался. Увидимся завтра, — Тэхен смеется и быстро скидывает, пока Хосок в свои мысли проваливается, телефон продолжая в руке держать. Неделя. Одна неделя. Это не так уж и много, он эти недели одна за другой проживает, месяц за месяцем. Ему не трудно продержаться неделю, но только если не без Юнги. Здесь другие правила. Три желания — очень даже неплохая цена, интригующая, только вот все равно все огнем горит, чешется, вопит, хочется прямо сейчас написать, позвонить, сорваться к Мину. Хосока тянет магнитом, ему трудно сдерживаться. Чон сидит около двадцати минут за столом, просто рассматривая фотографии на стене. Юнги, Юнги, Юнги. У него вся квартира в Юнги, в нем самом Юнги. Фотографии, вещи, даже мебель напоминает о хене, а воспоминания одно за другим накрывают, голову кружат.

***

 — Хен, — вздыхает Хосок и закашливается удушливо, — Ты опять куришь… Юнги поворачивается к нему лицом и одну ногу с подоконника свешивает, болтает ею в воздухе и усмехается грустно, после чего отворачивается, снова в окно смотря. Вся комната Чона наполнена табачным дымом и привкусом мяты почему-то, парень вдыхает эту смесь, закашливается, но продолжает упиваться запахом, вглядывается в профиль хена и что-то увидеть пытается, а что именно — понять не может. Мин губы размыкает, дым выдыхает, и Хосок попросил бы делать старшего так снова и снова, потому что красиво до мурашек, эстетично, но вредно, именно поэтому Чон молчит, брови хмурит и руки на груди скрещивает, ближе подходя. — Курю, — Юнги усмехается как-то печально, сигарету в пальцах крутит, словно курить и не хочет совсем, но ничего с собой поделать не может. Словно не хочет, но до безумия нужно. — Почему? — Хосок рядом стоит совсем, руками на подоконник рядом с хеном опирается и в окне пытается рассмотреть то, на что старший, не отрывая глаз, смотрит. — Почему люди вообще курят? — Потому что на душе плохо, — ведет плечом Мин, на Хосока взгляд переводит. — Тебе плохо? — Чон губу закусывает, под взглядом чувствуя себя таким безнадежным, маленьким, неспособным что-либо сделать. — Паршиво.

***

— Хен, что ты делаешь? — восторженно вздыхает Хосок и со спины на старшего наваливается, руками обнимает поперек талии и подбородок на чужом плече устраивает, блестящими глазами следя за тем, как Юнги в сковороду с лапшой специи добавляет. Хен действует уверенно, мастерски даже, и Чон действительно восхищен, глаз не может от белых рук парня отвести. Резкие движения, без каких-либо сомнений, точные. — Готовлю, не видишь? — спокойно произносит Мин, но младший чувствует мелкую дрожь хена на секунду. — А ты чего так прицепился? У тебя же школа. Почему ты не собираешься? — Ну хен, — тянет Хосок и щекой о чужую щеку трется, ластясь, — Я не хочу. — Иди, — Мин пальцами запястье Чона сжимает до несильной боли, просит отпустить и послушаться, и Хосоку от этого печально. — Иди учись. Ты выпускной класс, в конце концов. — Прогоняешь меня, — выдыхает он грустно и все же отпускает хена. Передразнивает одними губами в спину старшего, рожицы корчит, язык показывает, и тот оборачивается, усмехается насмешливо, когда застает младшего с высунутым языком. Хосоку стыдно. Он краснеет, чувствует, как щеки жаром наливаются и огнем полыхают. Господи, как неловко.

***

— Юнги-я, — сонно зовет старшего Чон, выходя с одеялом в руках на маленький балкончик из спальни. Мин на перила облокачивается, спиной к нему стоит, хрупкий, болезненно худой, неземной совсем. У него волосы еще светлые, почти белые, растрепанные, и они так сочетаются с белоснежной кожей парня, под лунным светом будто светящейся. У Юнги температура, глухой кашель и больное горло — обыкновенная простуда от забытой дома куртки. Его морозит, это видно по тому, как старший себя за плечи обнимает, водя по ним ладонями, подрагивает и ежится. Хосоку это не нравится, хоть это и выглядит прекрасно. Все, что делает Юнги, по-своему прекрасно для него. Чон ближе подходит, одеяло расправляет и укрывает им старшего, поверх сам обнимая. — Хосок… — голос у Мина еще хриплее обычного, ниже, и это звучит немного интимно для зардевшегося парня. — Ты почему не спишь? — Тебя нет рядом, — тихо произносит Чон, крепче обнимая и носом в загривок парня утыкаясь. Тепло, до мурашек приятно, и хен в его руках согревается, в одеяло больше кутаясь. Юнги не слышит, что бормочет Хосок, не оборачивается, просто стоит на деревянном полу в носках младшего, которые он же ему и подарил на Новый Год, и, кажется, улыбается. Он не услышал ответа, но не переспрашивает, молчит, на небо смотрит, не отрываясь. — Звезды, — младший слышит чужую улыбку и удивленно голову поднимает. У хена голос нерешительный, тихий немного, парень произносит так, словно просит тоже посмотреть, рассказывает тайну, которую больше никто не знает. Чон на небо тоже смотрит и невольно улыбается. Звезды. Одна звезда, вторая, третья, шестая, двенадцатая. Их целое множество, и все они светят ярко в темном небе. Они правда неземные, красивые, волшебные и маленькие, крошечные даже, особенно сейчас. На них смотреть можно долго, в небо вглядываться, пытаясь рассмотреть совсем незаметную звездочку, самую далекую и тусклую. Хосок понимает, кто Юнги для него. Юнги для него звезда, самая яркая, близкая, но в то же время невообразимо далекая. Недостижимая. Этот маленький хен всех других звезд ярче, всех звезд ближе, всех звезд прекраснее. — Красиво, — помолчав, говорит Хосок, смотря на Мина. Действительно красиво.

***

Отдельные воспоминания, моменты — все накрывает парня с головой, и он на тот же балкон выходит. Солнце слепит глаза, щуриться заставляет; на небе — ни облачка, только прохладный ветер деревья голые раскачивает и мурашки по телу пускает. Звезд нет, только ослепительное солнце и светло-голубое небо. Юнги тоже нет. Есть все, кроме Юнги. Хосок на перила облокачивается, как старший в воспоминании, и рукой в собственные вихри зарывается, выдыхая, голову опуская. Он скучает. Скучает жутко, отчаянно, но молча, прогладывает все слова, в мыслях стирает на время все желания позвонить, написать, напомнить о себе, спросить что угодно. Просто голос услышать ему было бы достаточно. Хосок кусает губы, руки в кулаки сжимает, но справляется. Он не тот, кто к Юнги в ноги кидается и преданно за ним бежит. Он не зависим от Мин Юнги. Хотя бы не так сильно. Ему правда хочется в это верить.

***

На второй день Хосок просыпается поздно, ближе к трем дня. Вновь солнце, вновь ветер и ясное небо, снова голые деревья. Без Юнги скучно, все однотонно и непривычно. Одиноко. Чон себя псом чувствует, хозяин которого ушел по делам. Он у двери кругами носится, все на нее посматривает и при каждом шорохе хвостом виляет, мрачнея, когда в двери не поворачивается ключ. Ждет покорно, а время мучительно тянется, в резину превращается. Хосок — пес Мин Юнги, он готов ждать его вечно. Чон спорит с самим собой, ломает собственные принципы и сидит в пустой квартире один, большую часть времени проводя на балконе. Я еле сдерживаюсь. Просто это единственное место, где с Юнги не так много моментов. Вспоминать особо нечего. У меня нет силы воли. Если он позвонит, то я отвечу. Если напишет — напишу в ответ. Позовет — приду. Даже сейчас огромное желание забить на все и просто поехать к нему. Время тянется, ползет. Хосок чувствует себя выжатым, безумно уставшим. Кажется, в воздухе витает что-то тяжелое, непонятное, забирающее все силы парня. Небо окрашивается в светло-желтый, а солнце спускается к горизонту, готовясь вот-вот спрятаться за него. Прохладно, но очень красиво, Хосок действительно так думает. Он весь день провел на балконе, держа в руках телефон и сжимая его в пальцах, кусая губы и жмуря глаза от яркого солнца. Он смог прожить еще один бессмысленный день, настолько мучительный. Второй день, и он подходит к концу. Чон заходит в квартиру, когда солнце окончательно заходит за горизонт, а небо начинает темнеть. Хорошо, что Юнги сам не напоминает о себе. Не знаю, как повел бы себя, если бы он позвонил. Всего лишь неделя, но время тянется так медленно. Всего лишь неделя, всего лишь второй день, а я уже схожу с ума. «Настолько ужасно, — думает Чон, лежа на кровати, когда стрелка на часах переваливает за двеннадцать. — Хоть бы уснуть, правда». Чужое имя в голове, и чужой образ перед глазами. Бессонная ночь, несколько предложений в блокноте и холодный душ, когда совсем невтерпеж, вперемешку с неловкими, стыдливыми стонами. «Лучший друг, хен, самый прекрасный человек на этом свете», — усмехается Хосок, лежа в кровати поздней ночью и листая соцсети старшего. Нужно найти какое-нибудь занятие. Не только записывать, это не отвлекает совсем. Я только больше вижу его, он все чаще приходит ко мне. Когда я занят, его образ почти что не беспокоит меня. Нужно придумать что-нибудь, а то я чокнусь. Чон никогда не задумывался, но как его только угораздило? Может, это произошло, когда Юнги в кафе через столик к нему потянулся, заботливо стирая что-то с его губ? Или когда Хосок слегка задремал, ожидая летом старшего после работы на остановке, и проснулся оттого, что его волосы спокойно перебирал рядом сидевший хен, улыбаясь мягко. Это могло произойти в любой момент. Юнги всегда был к нему слишком заботлив и мягок. Слишком мил сам по себе и добр, относившийся к младшему по-особенному, по-другому, выделяя его. И к чему это привело? Ну правда. Почему нельзя перематывать время? Это было бы так кстати.

***

Третий день, четвертый, пятый. Они все похожи друг на друга, и Хосок совершенно не видит разницы между этими днями, кроме их названий: «понедельник», «вторник», «среда». Просто три дня, словно одни и те же 24 часа на повторе, заедает пластинка жизни и издает одни и те же звуки. Чон перестает писать в блокноте. У него нет времени: все эти трое суток он носится как сам не свой, теряется во времени, не замечая этого, словно проживая один день снова и снова. С утра до обеда он проводит время в университете, каждый раз ловя взгляд Тэхена, который, кажется, крайне удивлен, что Хосок не ноет о Мин Юнги, убегает сразу после окончания пар куда-то, но вовсе не в сторону чертовой остановки рядом с редакцией старшего. Чон не знает, что у Кима в голове, но смотрит он печально, сожалеюще и близко не подходит, не начинает разговор, тихо качая головой. Хосоку сейчас не до Тэхена, он забывает о нем, как только покидает универ, забывает обо всем, кроме хорошего ресторана недалеко от здания университета. У Хосока заканчиваются деньги, а тут такая удача: неплохой, довольно популярный ресторан с хорошей едой, коллективом и входящими в стоимость блюд чаевыми. Чон может хорошо подзаработать, и это пока что самое главное, о чем он может думать. Собеседование, быстрое обучение и несколько домашних тренировок для большей уверенности, и на шестой день, в четверг, парень с некоторой напряженностью несется в ресторан сразу же после пар. Тэхен опять головой качает, смотрит хмуро ему вслед и щеку изнутри закусывает, о чем-то задумываясь. Совесть колит, что Чон натворил чего-то, обидел, что Тэхен так смотрит недовольно и долго вглядывается, словно увидеть насквозь пытается. Горит в области лопаток от этого взгляда, но Хосок не оборачивается, ускоряется лишь и на плече портфель поправляет, забывая про развязанный шнурок. Может быть, Ким думает, что Хосок забыл, перегорел, возможно даже, что забил, но это совсем не так. Пускай Чон никак не комментирует то, как ему живется без Юнги эту неделю, как сложно ему ночью, когда силуэт старшего в темноте проявляется, перед глазами чужая улыбка появляется, а сладкие губы во сне к его прижимаются и приоткрываются, чтобы выдохнуть воздух резко и тихий низкий стон раздался по темной комнате от неловкого движения двух тел, но это не означает, что этого нет. Каждую ночь, хоть Хосок и приходит домой безумно уставший, без сил, к нему все равно является хен с его этой мягкой улыбкой и стройными ногами. Мин убивает его каждую ночь, а Чон умирает, позволяет убивать себя вновь и вновь, добровольно в пропасть шаг делает. Это как наркотик. Плохо, но предоставляет слишком много удовольствия. Представлять Мина таким податливым и сладким — что-то за гранью реального. Хосок теряется в реальности, вспоминая о том, что было во сне. Неправильно, безумно, но так желаемо. Чон себя теряет и возвращать совсем не хочет.

***

В ресторане прохладно. Работает несколько кондиционеров, бордовые шторы закрыты, а на каждом столе стоят светильники, похожие на свечи. Полутьма, запах разнообразной еды по всему помещению, но больше именно аромат различных приправ, толпа людей, одетых как-то по-богатому, элитно, и Чон все привыкнуть к этому не может, каждый день все оглядываясь и все больше встречая людей, о которых говорят по телевизору, которые снимаются в дорамах и поют на сцене. Слышать их голоса вживую непривычно, неловко стоять рядом и раставлять на их столах только что приготовленные блюда, сложно ответить на дружелюбный взгляд и одно «спасибо». Ли Чжиын улыбается и поднимает голову, поправляя волосы, когда Хосок появляется рядом, цепляя улыбку на губы, как его учили. Девушка здесь одна, а может быть ждет кого-то, но, хоть она и улыбается так ярко, выглядит она одиноко. Чону даже жалко ее становится, он еле сдерживается, чтобы не спросить ее, почему она одна, но лишь кланяется и спрашивает, выбрала ли она, что будет заказывать. В жизни она куда красивее, чем на экране, на лилию похожа в белом кружевном платье, а из-за нежного макияжа она совсем хрупкой кажется, невинной. Голос у девушки уставший, Хосок быстро записывает название блюд, которые она произнесла, и вновь кланяется, прося подождать ее пятнадцать минут, после чего быстрым шагов направляется на кухню, чтобы отдать заказ повару. Пока Чон берет заказы других людей, он незаметно поглядывает на девушку в белом платье, как-то потерянно осматривающую помещение ресторана. Она точно ждет кого-то, и этот человек опаздывает, Хосок видит это по ее растерянным глазам и взгляду, вновь и вновь возращающемуся к настенным часам. Пять минут, десять, пятнадцать, Чон идет на кухню и забирает блюда, что заказала актриса, а когда возращается в зал, то замечает, что девушка уже не одна. Она смеется, смотрит блестящими глазами на человека в черной объемной толстовке, с чуть кучерявыми волосами цвета платины и довольно узкими плечами. По крайней мере, в этой толстовке они выглядят совсем хрупкими, женственными даже, и Хосок мотает головой, пытаясь избавиться от мыслей о том, что этот человек со спины выглядит как кукла, красиво. Чон подходит к столику и не смотрит ни на Чжиын, ни на незнакомца, лишь аккуратно переставляя с подноса на стол заказанные блюда. — Спасибо, — с широкой улыбкой благодарит девушка и взгляд кидает на сидящего напротив человека. — Да, спасибо. Хосок замирает. Он хочет поднять голову, до безумия хочет, хочет взглянуть в глаза и спросить, хотел ли он этого. Настолько голову сносит, что колени подгибаются, а перед глазами плывет все несколько секунд. Хосок не ожидал услышать настолько знакомый голос. Желаемый, который по утрам и перед сном, в обед, каждый час, минуту слушать хочется. Хриплый, с нотками лени и абсолютного безразличия. Незаинтересован, холоден. Быть того не может, что не узнал. — Не за что, — у Чона в горле ком застревает, он кашляет раз, пытаясь говорить нормально, без дрожи. — Приятного аппетита. Он кланяется и все же смотрит на старшего, снова ровно встав. Это безумие, правда. Хен покрасился, теперь его волосы платиновые и они так идут ему, с его этой сталью в голосе, когда он обращается к чужим людям. «Я сейчас тоже чужой человек?..» — всего лишь мимолетная мысль, но от нее все равно больно. Волосы Мина завиты слегка, они кажутся более объемными, и сам парень выглядит мило, даже с таким взглядом, без особого интереса. Хосок отмечает это и, наконец, взгляд к лицу старшего опускает. Чон пялится, это ясно и Чжиын, все еще добродушно улыбающейся, и Юнги, что недовольно хмурится и лицо отворачивает, и самому Хосоку, щеки которого красным наливаются с каждым мгновением все больше. У Хосока цунами из бабочек в груди и внизу живота, он в нем исчезает, растворяется, и Юнги убивает уже в который раз. На лице Мина макияж. Он неяркий, совсем немного глаза подчеркивающий, тон лица и губы. Кожа его будто белее сейчас, глаза — глубже, взгляд — выразительнее, а про губы Хосок совсем ничего отмечать не хочет. Их все так же целовать хочется, только так, чтобы голову самому Юнги сносило. Правда, такого Юнги хочется прямо здесь, сейчас, на этом столе, на кухне, в холле, где угодно, но хочется до потери памяти. На Чоне тоже макияж, у него аккуратная укладка, которую он в жизни никогда не делал, но она является условием этого заведения, качественная одежда, галстук, черт возьми. На нем галстук и фартук белый на поясе. Юнги никогда не видел его таким. И Хосок молит, чтобы Мин его не узнал. — Извините? — мягко спрашивает Чжиын, и Чон отмирает, в ее сторону голову поворачивая. — Что-то не так? — О, нет-нет, — Хосок опять кланяется, себя ругает. — Все в порядке. Извините. Приятного аппетита. Хосок разворачивается. Он такой дебил, идиот. Непонятно, для чего был весь этот театр. Сегодня последний день, завтра Чон должен был звонить Юнги. Он все потерял, вся неделя вдалеке от Мина была зря. Можно ли считать, что он проиграл Тэхену? — Хо…сок? — запинка, неуверенность, недоверие, и Хосок готов лететь сквозь пол, сквозь землю, лишь бы не стоять здесь. — Это ты?.. Чон выдыхает тяжело, с трудностью. Он не может дышать, у него земля из-под ног уходит. Еще немного и он свалится здесь подкошенный. Хосоку так не хватало Юнги. — Это же ты, — у Мина в голосе злость нарастает, раздражение. — Я знаю, что это ты. Хосок молчит. Он сжимает пальцами поднос, пытаясь сердце в груди удержать, не умереть прямо здесь, не потерять сознание. Его ведет, когда чужие пальцы запястье окольцовывают и тянут в сторону. — Нам нужно поговорить, — шипит Мин. — Сейчас же.