Can I fall in love with u?

От чужих пальцев жутко жжет запястье, но Чон молчит, не упирается, послушно следует за старшим, вокруг которого словно гроза собирается. Юнги зол, возможно чертовски, а может и не так сильно, как кажется перепуганному Хосоку, зато младший уже кусает губы и чувствует, как ладони потеют от страха. Кружит голову, перед глазами плывет, Хосок точно сходит с ума, это подтвержденный диагноз. Его ведет от изящных пальцев на собственном запястье, от изгиба узких плеч под толстовкой и тонких ног в обтягивающих джинсах. Чон взглядом цепляется за бедра, краснеет моментально и ругается про себя, выше поднимается глазами, на светлые волосы парня зависает. Юнги идет, Хосок не то, чтобы удивлен, но чуть поражен. Хен с блондом, даже настолько светлым, выглядит просто божески нереально, его к ангелам приписать хочется. Больших белых крыльев ему за спиной не хватает и нимба золотого над головой, белых одеяний, но Хосоку и не нужно это. Юнги его земной, его ангел. От этого дрожь накрывает, до самых кончиков пальцев добирается. — Юнги… — зовет Хосок, чувствуя, как ком в горло поднимается и застревает там. Снаружи прохладно, морось, туда совсем нет желания идти, но Юнги за собой тащит, крепко за запястье держа. Мин у выхода из ресторана с вешалки свою куртку хватает и накидывает ее на плечи Чона, после буквально выталкивая парня на улицу и выходя за ним. Они оба ежатся, наружу выйдя, но все же отходят в переулок рядом с рестораном и останавливаются. У Мина пальцы подрагивают, у Хосока ладони потеют, и оба, кажется, нервничают безумно. По краней мере, Чон точно. У него пульс в висках стучит, а слова, которые он сказать пытается, ком останавливает, и парень только рот открывает глупо и закрывает его. Он совсем не знает что делать, когда Юнги к нему тянется, руки протягивает, и Хосок руки готов в ответ протянуть, обнять, прикоснуться, но замирает, когда старший нечитаемым взглядом на Чона смотрит и в карманах собственной куртки ищет что-то, не снимая ее с чужого тела. Щекотно, приятно, тепло. Хочется, чтобы Юнги трогал его открыто, не вот так, что-то в карманах куртки, что на Хосоке, ища, а просто, от собственного желания. Хочется, чтобы Юнги позволил себе обнять и руками до голой горячей кожи под рубашкой прикоснуться. Чон от мыслей чуть ли не мурлычет, только вот они все пропадают, как только Мин вытаскивает зажигалку с наполовину пустой пачкой сигарет и к стене отходит, на нее спиной опирается и, прикрыв ладонью сигарету от дождя, закуривает. Резко становится холодно. Куртка хена греет тело, но душу, сердце больше не согревает. Чон шаг к старшему делает, хочет сигарету из чужих пальцев забрать, выкинуть ее, затушить, сцеловать вкус никотина с мягких губ и рычать, пугать, чтобы хен больше не курил. Юнги бросил ради Хосока один раз, но сейчас закуривает нервно, словно это необходимо, это его воздух, он сделать ничего не может. — Ты же… бросил, — хрипло все же выдает из себя Чон, и у него внутри все сжимается от ухмылки Мина и стеклянного взгляда по-лисьиму прищуренных глаз. — Бросил, — Юнги моргает часто, поджимая губы, и фыркает. — Ты прав. — Тогда почему ты куришь сейчас?.. — Хосоку все равно, что голос под конец срывается. Ему все равно, что сейчас он звучит побито, так, словно поверить не может. Ему страшно оттого, что Юнги дьяволом смотрит, говорит так холодно и остро, что порезаться можно, безэмоционально, скрыто. Черт в теле ангелочка. Когда Чона за воротник пальцы холодные хватают, все еще сигарету держа, у него внутри все льдом покрывается, а по коже толпа муражек пробегает. Мин зубы стискивает, в самую душу смотрит сквозь мокрую челку, прямо в глаза, усмехается, когда Хосок от сигареты морщится и лицо отворачивает. — Тебя волнует это, Хоби? — медленно шипит Юнги, и Чон чувствует, как его чуть встряхивают. — Тебя волнует только это? Только то, что я, черт возьми, снова курю? Тебя не волнует, что ты неделю назад мне в чувствах, тупица, признался, засос поставил, поцеловал? Повел себя как эгоист, помешанный только на себе. Тебя не волнует, что ты сразу после этого на неделю из моей жизни исчез? Ничего, что ты сбежал, вместо того, чтобы нормально поговорить? Для тебя это все ерунда, да?.. Хосок смотрит на парня растерянно и губы облизывает, пытаясь сказать хоть что-нибудь, но в голове только мысли о том, как сердце в груди удержать, чтобы оно осталось, а не выпрыгнуло прямо к Юнги, такому ранимому сейчас и открытому как никогда. Стена льда, которую старший попытался возвести между ними, простояла около двух минут, после чего растаяла, вновь представляя Чону того самого Юнги.  — Для тебя это все бред… Мин отпускает рубашку младшего и в сторону смотрит, в мокрые волосы зарываясь и смеясь нервно как-то, грустно. У Чона голову кроет от этого, а сердце, сделав удар, будто останавливается, чтобы подождать и сделать еще один, отозваться звонкой болью. — Ну конечно, — Юнги улыбается натянуто, назад отступает, чтобы обесиленно спиной с холодной стеной столкнуться, и снова смотрит на Хосока. — Пусть будет так. Хосок стоит на месте, к себе прислушивается, а кроме оглушающей боли одна тишина. Все мысли пропали, он смотрит на Мина, как тот в себя сразу же уходит, губу закусывает, а взгляд совсем потеряным становится. У Чона ощущение такое, что Юнги спрятаться пытается, закрыться от него, но только по известным себе причинам, неизвестным Хосоку. Либо Хосок просто чего-то не понимает. Парень шаг к хену делает, в лужу наступает, но все равно замирает, игнорируя то, что обувь промокает, когда Мин в его сторону голову поворачивает. Старший снизу-вверх Чона оглядывает, больше чем обычно в глаза смотрит, а после отводит взгляд и хмурится. Он сигарету в пальцах сжимает, вновь курить пытается, но лишь бросает ее в недалеко стоящую урну, осознав, что она полностью промокла. Юнги стоит на месте, не убегает, не уходит, не говорит ничего, молчит, ждет чего-то, а чего — Хосок не понимает. Хосок ничего не понимает. Он в полном тупике, потому что хен выглядит подавленно, рассеянно, его волнует что-то. Хосок шаг делает, еще один, близко к Мину подходит и дыхание задерживает. Он дышать нормально рядом с Юнги просто не способен, ему воздух перекрывает от близости. — Хен, — выдыхает через минуту молчания Чон и ждет, пока тот голову поднимет. — Да что? Что? — шепчет парень, и его голос почти что с шумом дождя сливается. — Перестань просто звать меня и объясни все. — Что именно ты хочешь, чтобы я объяснил? — Объяснять нечего? Все нормально? — Юнги криво улыбается, и Чону то ли кажется, то ли чужие глаза начинают мокро блестеть. — Все в порядке, да? — Все давно не в порядке, — не подумав, резко отвечает Хосок и тут же жалеет. У Мина улыбка совсем пропадает, он на младшего смотрит нечитаемым взглядом, и Чон совсем не знает, чего ему ждать. Ухмылка, прикрытые глаза и нервный выдох с глухим стуком макушкой о стену. Чон хочет возразить сразу же, сказать, что имел в виду вовсе не это. Давно не в порядке с ним, с самим Хосоком, но не с ними. Между ними лёгкое недопонимание сейчас, которое можно решить объяснениями и разговорами, а то, что у Чона внутри, нерешаемо. По крайней мере, он считает так. — Я имел в виду… — хочет пояснить Чон, но старший руку поднимает, открывает глаза, и, кажется, Хосок видит в них осколки. И себя. — Да ладно, я понял. Ты мне скажи лучше, где ты был эту неделю, — у Юнги в голосе усталость, и у Чона внутри все колит. — Я так волновался… — Настолько, что ни разу не позвонил мне? Даже не написал, — у Хосока ноги ватными становятся, и он делает еще один шаг, оказываясь чуть ли не вплотную к хену, руками опираясь на стену по обе стороны от Юнги. Мин будто сжимается, с мокрой стеной слиться пытается и вздрагивает, дрожит слегка, когда младший лбом ему в плечо утыкается. — Я тоже волновался о тебе, скучал безумно, — выдыхает шепотом Чон. — Я знаю, что мог написать тебе сам, позвонить, но... — Что ты говоришь такое? Я писал, звонил около сотни раз, — Юнги хмурится, голос повышает. — Я звонил так много! Писал каждые полчаса! — Но у меня ничего не отображалось… — неверяще произносит Чон и глаза распахивает, когда Мин просто взрывается, рычит, грубо толкая в плечо: — Потому что ты заблокировал меня, идиот.

***

Смена прошла как будто в тумане. Хосок провалился в себя, ничего не мог понять и раз за разом повторял про себя: «Заблокировал? Я не блокировал…» Его отчитали за промокшую одежду, за вот такой вот уход, хоть и на десять минут, Чон кивал мелко, но не слушал. Ему не до этого. У него Юнги в голове засел с его мокрыми глазами и спадающими на них промокшими платиновыми прядями. — Хен, ты здесь? — Тэхен перед чужим лицом пальцами щелкает, пытаясь вернуть друга из мыслей, и тот машет головой, удивленно на парня смотрит, будто тот перед ним из земли вырос. — Я здесь уже две минуты стою, зову тебя, а ты ноль внимания. Хосок оглядывается и возвращается обратно к Киму. Смена уже закончилась, он шел домой через парк, встретил Тэхена. Почему-то от этой встречи осадок непонятный на душе. Парню дышать трудно, его душит, когда он вспоминает разговор с Юнги, как хен с Чжиын, вышедшей из ресторана, ушел, взяв ее под локоть. Что тогда почувствовал Хосок? Ревность. Жгучую ревность, зависть, некую неприязнь к бедной девушке. Пусть она и успела вставить, что они «просто друзья», которые решили поесть вместе. Хосок не верит и от этого ему только больнее. В груди снова ноет, и Чон хмурится. — Правда? Прости, задумался немного, — бормочет Хосок и телефон достает, закусив губу. — Что-то случилось? — тихо спрашивает Ким, касаясь чужой руки и поглаживая подушечками пальцев напряженную ладонь. — Ты выглядишь напряженным. Тебя что-то беспокоит? Конечно. К примеру, слова Мина, сердце цепляющие и бьющие наотмажь. Юнги звонил, Юнги писал, Юнги волновался и все никак не мог добраться до младшего. — Юнги сказал, что он заблокирован у меня… — Хосок включает телефон, вводит пароль и открывает книгу контактов. — Ты правда заблокировал его? Такого просто быть не может, что Хосок добавил Мина в черный список. Он не помнит этого. «Юнги»… — Нет. Я не блокировал. Бред, он не блокировал хена. Не было такого. «Юнги». «Контакт заблокирован». Чон замирает, вчитывается в одно предложение несколько раз и невольно стонет, в волосы зарываясь. Непонимание, досада, грусть, злость на самого себя. Хосок выдыхает тихо. Один единственный вопрос появляется у него в голове, на который он не может ответить: почему? Он не добавлял Юнги в черный список и никогда бы не добавил. Это какая-то ошибка. Где-то Хосок просчитался, и от этого болезненно колит в груди. Эта боль уже настолько привычна. Тэхен в экран чужого телефона смотрит и хмурится. Переводит взгляд с Хосока на экран и обратно, о чем-то думая, после чего облизывает обветренные губы и крепче сжимает чужую ладонь. — Это как?.. — Не задавай вопросы, на которые я не могу ответить сам, Тэ. Я не делал этого. — Ты уверен? Может, забыл? — Я не делал… — Наверное, произошел какой-то сбой. Ну или кто-то имеет доступ к твоему телефону и заблокировал контакт хена. У меня нет идей, как еще это могло произойти, — Тэхен плечами пожимает и смотрит на Хосока печально. Чон на глазах все мрачнее становится, нажимает «разблокировать контакт» и дыхание невольно задерживает, когда «Юнги» в уведомлениях появляется: «76 пропущенных звонков». «132 новых сообщения». У Хосока земля под ногами расходится, он упадет, это точно. Он неверяще смотрит на цифры. Сумасшедствие. Он обновляет телефон, не может поверить, еще раз проверяет цифры и губы кусает, ведь он так оплошался. Тэхен рядом, он обнимает крепко, видя, как чужие глаза пелена слез закрывает, и ласково по голове гладит, шепча на ухо, что все будет хорошо. «Все будет хорошо, Хосоки-хен…»

***

Проходит две недели. Для Хосока они длятся невероятно долго, хотя он и пытался как-то ускорять время, занимаясь чем-нибудь. Он с головой ушел в учебу, лишь бы сделать перерыв в собственных чувствах, не царапать ногтями ладони, сжимая кулаки, сдерживаясь, чтобы не написать. Ему стоило бы извиниться, но Хосок думает: «Разве может быть хуже?» и затаптывает остатки их каких-либо отношений в самую грязь, улыбаясь другим натянуто и продолжая повторять в своей голове голосом Тэхена: «Все будет хорошо». — Хей, Хо-хен! — у Тэхена волосы какого-то бирюзового цвета, в разные стороны торчащие, и прямоугольная улыбка во все тридцать два. Он перед Хосоком будто из земли вырастает, обниматься лезет, что-то тараторит неразборчиво, пока Чимин с застенчивой улыбкой на пухлых губах поднос с едой аккуратно на стол ставит. — Можно? — вежливо спрашивает Пак и дожидается кивка Чона, после чего садится рядом. Тэхен просто рядом с хеном плюхается, елозит задницей на стуле, будто ему спокойно не сидится, и смотрит радостно, но, заглянув в лицо Хосока, мрачнеет. — Выглядишь не очень, — Ким выдыхает и губы облизывает. — Ты опять не спал. — Он приходит, если я закрываю глаза, — Чон вилкой в своем салате ковыряется и есть совсем не хочет. Тэхен молчит, с Чимином переглядывается и хмурится. — Ну правда. Если ты так страдаешь, просто помирись с ним. Чон мычит, в волосы рукой зарывается и глаза прикрывает все же, позволяя чужому образу появиться перед глазами. Помириться? Он думал об этом, но у него просто нет храбрости на это. Юнги отвергнет, скажет, что прощать нечего, и другом он ему больше быть не может, ведь появилось совсем чужое, легкое, в воздухе витающее, чего он совсем не хочет. Сердце Хосока и так уже медленно трещинами покрывается от понимания, что у них ничего быть не может, и если он услышит это от самого Юнги, то его сердце тому в ноги осыпется. — Я попросил его прийти в универ после третьей пары, — Тэхен пристально на Хосока смотрит, и тот воздухом давится, кашляет, красными пятнами покрывается. Ким усмехается, по спине Чона гладит. — Если ты хочешь поговорить с ним, то после третьей пары к забору с правой стороны подойдёшь, где еще боковая стена… — Я понял, — хрипло отзывается Хосок, и Чимин улыбается мягко, свой сок отпивая, пока Тэхен, подперев голову, смотрит на Чона. — Я подумаю. — У тебя одна пара, чтобы подумать, — пожимает плечами Ким и ближе к себе тарелку с кимчи придвигает, улыбаясь.

***

Хосок не понимает. У него ноги подгибаются, он практически падает, за угол здания хватается, сдирая об шершавую стену кожу на ладонях, но не чувствуя тихой боли в них. Ему все равно на ладони, ведь есть куда более сильная боль, ломающая его изнутри. Сердце, или что-то, что от него еще оставалось, лопается, разлетается на мелкие-мелкие осколки, взрывается, и остается только одна пустота. На глаза слезы наворачиваются, руки дрожат, ноги — тоже, хочется просто убежать куда-нибудь и разреветься, хотя слезы из глаз льются уже здесь, скатываясь по побледневшим щекам. Так больно, невыносимо. Юнги ближе прижимается, чужую шею руками обвивает, податливо к стене отступает, позволяет себя к ней прижать, и разрывает поцелуй, чтобы отдышаться. Хосок за углом прячется, когда Мин в его сторону оборачивается, и, кажется, на секунду его взгляд ловит потерянный, виноватый. Юнги словно извиняется. Чона дрожь бьет, он закрывает лицо, рот открывает, чтобы больше воздуха вдохнуть, но его будто нет. Чон задыхается, себя теряет, разум — тоже, полностью эмоциям и чувствам отдаваясь, по стене сползая на асфальт, чтобы почувствовать себя разбитым до конца, растоптанным. Юнги часто делает больно, а потом возвращается всегда, улыбается так ярко, от солнца хмурится, смотрит в самые глаза. Хосок давно сдался. Ему больно безумно, на клочья раздирает, и, он уверен, ему было бы не так больно, если бы Юнги целовал кто-то другой. Не Тэхен.