Can I fall in love with u?

Виноватый взгляд, блестящие от слюны губы, покусанные, алые, и подрагивающие пальцы, сжимающие нервно воротник чужой рубашки горчичного оттенка. Это все еще стоит перед глазами, хотя Чон уже спешно покидает территорию университета, зло растирая собственные слезы по лицу. Так противно от самого себя, противно от своих слез и чувства, что он погибает. Ревность, злость, обида, отчаяние, такое сильное непонимание, мимолетная мысль о том, чем Тэхен лучше, почему он, почему не Хосок. Чон спотыкается, путается в своих ногах, летит домой, лишь бы побыть одному и позволить чувствам прогрызть себя насквозь, умереть изнутри. Так несправедливо, он в этом уверен. Рукав толстовки уже мокрый от слез, глаза щипит, а Чон рычит бешено, когда врывается в свой подъезд и по лестнице на нужный этаж взлетает, игнорируя затихший лифт. Боль в ногах, ресницы от слез слипаются, и в горле оглушающий вой застревает, пальцы шарят по карманам, ища связку ключей, а перед глазами все плывет, размывается. Отвратителен, ну правда. Хосок закусывает губу, не попадая ключом в скважину и кулаком по двери бьет, пробуя снова, снова. Тэхен. Юнги. Тэхен. Юнги? Юнги и Тэхен… Хосок попадает наконец, ручку на себя дергает и в квартиру вваливается, за собой дверь захлопывая громко. Ключи на тумбу отбрасывает, обувь скидывает, оставляя небрежно валяться посреди коридора, и в комнату свою идет, от ярости швыряя все, что под руку попадется. Хосок не злится на Юнги, понимает, что тот ему ничем необязан, что не должен отвечать на чувства, что может заводить интрижки, вступать в крепкие отношения. Хосок все это понимает, хена не винит, но от гнева саднит ладони, и он сжимает их в кулаки, в стену ударяя. Ким Тэхен. Эта последняя шавка водила Хосока за нос, за спиной охмуряя того, кто занимал чужое сердце. Ким знает о том, что между Хосоком и Юнги, обещал не трогать, когда только Чон понял, что попал в чужие сети, обещал, но так и не сдержал обещания. Глубокий поцелуй, нахмуренные брови, теперь уже ненавистное лицо. Тэхен мог бы сказать, Хосок не был бы в такой ярости. Чон бы смирился, увидев, что чувства Кима взаимны, отошел бы в тень, оставил бы их в покое. Сейчас же, за спиной, это выглядит как предательство, и у Хосока внутри ураган бушует. Чон около часа мечется по квартире, пытаясь держать себя в руках, ничего не разгромив, но фотографии, висевшие на стенах, только подбавляют масла в огонь. Прямоугольная улыбка, которая раньше вызывала умиротворение в душе, надежду, давала понять, что Хосок не один. Теперь же она просто бесит. Хосок снимает одно фото со стены и усмехается раздраженно, смотря на ярко улыбающего Тэхена. Ребенок такой. Можно ли сказать, что это ненависть? Чон с рыком швыряет рамку в стену. Звук разбитого стекла, фотография и острые осколки.

***

Хосок не слышит стук в дверь, не слышит, как та щелкает, как по квартире разносится шорох, тихие шаги. Чон ничего не слышит, сидит у стены в своей комнате, подтянув ноги к груди и обхватив их руками. У него шумит в ушах, вся злость прошла, оставив после себя неприятный осадок, усталость, осколки по всеми полу, сломанные рамки и фотографии. Когда рядом с ним опускаются на колени, протягивая руки, он дергается, об стену нечаянно затылком ударяясь, и видит страх в чужих глазах. Сердце быстрее биться начинает от эмоций плескающихся на дне чужих зрачков, а пальцы — подрагивать. -Зачем ты пришел? — Юнги замирает, неловко руки на колени свои перемещает и молчит, опустив голову. Хосок сожалеет, что сказал так резко: хен хотел его обнять, это было видно, а Чон сам же спугнул его. Теперь хочется перемотать время на минуту назад и ничего не говорить, чтобы Мин потянулся к нему и обнял, по волосам погладил, позволил себе прикоснуться. — Как ты в квартиру попал?.. — Тебе стоит закрывать дверь, знаешь, — хрипло произносит Юнги, больше не смотря на Чона. Он взглянул один раз, и как только столкнулся с чужими глазами, опустил взгляд. — И…я не знаю, зачем я пришел. Просто понял, что надо. — «Понял, что надо». Что ж ты своего Тэхена-то бросил? — Хосок не сдерживается, язвит и смотрит, как Юнги хмурится и все же встречается с ним взглядом. — Ты не так все понял. — Вы целовались! — И что? Это что-то значит? — фыркает Мин, заставляя Чона этим запнуться и замолчать, помрачнеть еще больше. — Хочешь сказать, что это не значит ничего? — младший рычит, вперед подается, а хен наоборот, как ошпаренный, назад дергается и шипит, губу закусывает, когда ладонью на осколки натыкается. Мин смотрит на Чона так, будто у того не все с головой в порядке, на ноги поднимается. Хосок тоже встает, смотрит в ответ и дышит тяжело. Он себя в руках еле держит, следит за тем, как из глубокой ранки поперек ладони кровь собирается. — Да что с тобой? — произносит Юнги, ладонь к лицу поднося и к ней губами прижимаясь. Хосока даже с этого ведет. Он понимает, что Мин собственную кровь языком слизывает, и вроде все нормально, но в горле ком застревает, а в голове мигает красная лампочка. Опасно. — Ревнуешь, что ли… — усмехается старший будто про себя, но Чон все равно слышит. — Устроил непонятно что. Все разбил. Мин на корточки опускается, осколок крупный аккуратно в руку берет и выпрямляется, поднимает его на уровень глаз, через него на младшего смотрит. — Совсем с нервами проблемы? У Хосока руки трясутся. Он их в кулаки сжимает, уставившись на усмехающегося Мина, и сгорает изнутри. Подойти, схватить, поцеловать. Поцеловать, господи. Хосок взгляд на губы чужие переводит и следит за языком, который по нижней губе проходится. Сразу вспоминается та ночь, когда хен все ближе прижимался, отдавался поцелую, отдавался самому Хосоку, полностью, весь. Хочется повторить безумно, снова целовать и слышать сбитое дыхание. Это стучит в голове, там остается, а красная лампочка лишь сильнее алым горит. Чон делает шаг, и чужая ухмылка с желанных губ пропадает в мгновение, осколок пальцы сжимают, и это не уходит от глаз парня. Делает второй, и Мин, из пальцев стекло выпустив, отшатывается к окну, словно дистанцию в один метр держит, ближе быть не хочет. Не позволяет. Хосок не может прочитать то, что на дне чужих глаз кроется. Там плескается густое, темное, непроглядное. В эту тьму нырнуть хочется, и Чон ныряет, как только Мин поясницей в подоконник опирается и что-то сказать хочет. Хен опять курил, Хосок чувствует это только ближе подойдя и к мягким губам своими прижимаясь. Юнги замирает, словно безвольной куклой обращается, и стоит, глаза распахнув. Не сопротивляется, не прижимается ближе, Хосоку не нравится это бездействие. Мин будто за секунду умер, мертвым стал, неживым. Это пугает, но и притягивает одновременно. О последствиях Чон уже просто не думает. У него отключается мозг, остаются только чувства, эмоции, Юнги. Такой Юнги, в своей большой белой футболке и рваных на коленках джинсах, Юнги, который только что свою кровь на вкус пробовал. Хочется вкусить глубже, и Хосок хоть и не сразу, но делает это. Он за нижнюю губу кусает больно, и Мин отмирает как будто, рот приоткрывает, выдыхая, и Чон пользуется, поцелуй углубляя, задыхаясь от ощущений и чужих пальцев, зарывшихся в его волосы на загривке. Вкус табака, мятных леденцов, чего-то непонятно-сладкого, приторного даже и слегка железный осадок на языке. Это кружит голову, ноги подгибает. Мин мычит и хмурится, рукой в крови за одежду младшего хватаясь, и Хосоку настолько сейчас все равно, он не думает об этом. Он Юнги легко на подоконник усаживает, на мгновение поцелуй разорвав, и старший хрипит нераздельно, когда Хосок между его ног устраивается и руками проскальзывает под легкую футболку. Кожа под белой тканью нежная и гладкая, прохладная слегка, мурашками покрытая. Мин дрожит немного, глаза жмурит, дыша сбито прямо в шею младшего, и вновь прижимается ближе, почти что вжимается в разгоряченное тело Хосока. Хен странный, об этом Чон думает уже не в первый раз. Юнги то ближе прижимается, в одно слиться хочет, заставляет думать, что все взаимно, настолько прекрасно, то отталкивает, кричит, ругается, противоречит самому себе, заставляя в груди ныть болезненно. Так несправедливо. Холодные пальцы прикасаются к горящей шее, и Чон выдыхает резко только от этого, смотрит, как карамельные глаза следят за всем, изучают, насквозь всего видя. — Ревную, хен, понимаешь?.. — Мин будто воздухом давится, дышать перестает, и Хосок совсем его выбивает, когда к бледной шее прижимается, вдыхает табачный запах и отдаленный привкус геля для душа, целует, губами прижимается к месту, где когда-то засос был. — К Тэхену, к твоему соседу, к коллегам… Ко всем ревную, а ты словно не видишь этого. Юнги молчит, пальцами за Хосока цепляется, а тот зубами кожу нежную прикусывает под линеей челюсти и ожигает ее своим дыханием. Чон засос ставит на том же месте, слушая задушенный хрип старшего и чуть хмурясь от ногтей, вонзившихся в его плечи. Хен сверху вниз смотрит, вдыхает рвано, когда Чон под его футболку ныряет с головой и прикасается пальцами к бусинкам сосков, надавливая. — Хосок, — шипит Мин, дергаясь, руками обвивая младшего и ногами его сжимая. — Ты чего творишь? Тебя не волнуют последствия?.. — Пока ты не против — не волнуют, — из-под футболки усмехается Хосок и двумя пальцами один сосок сжимает, на себя тянет, ко второму губами примыкая. Юнги издает странный звук, выгибается навстречу резко, лишь сильнее Хосока ногами сжимает. — Да ты чокнутый, боже… — сломленно шепчет Мин, что-то лепетав совсем тихо, иногда хрипя и в спине прогибаясь, когда Хосок особенно сильно сжимает соски. — Перестань… — Для этого ты только ближе меня тянешь? — усмехается Чон, выскользнув из-под чужой футболки и тут же оказавшись в плену дрожащих прохладных рук. — Чтобы я остановился?.. — Заткнись, просто целуй меня уже, не говори ничего лишнего, — проговаривает быстро Мин и сам вперед подается, шею младшего обвивая. — Ты сам себе противоречишь, хен, — озвучивает свои мысли Хосок и добровольно в пропасть падает, сбитое горячее дыхание на собственных губах чувствуя. — Заткнись уже. Просто заткнись, — бормочет Мин, и Чон выдыхает резко, когда старший губы облизывает и размыкает их. У Хосока пожар внутри разгорается, младший огонь хену через поцелуй передает, надеется, что Юнги сгорает так же. Не может Чон только один гореть. Такого не может быть. Мин кусается и, когда Хосок отстраняется на секунду, чтобы вдохнуть воздуха, не дает сделать это, тут же цепляясь зубами за чужую нижнюю губу. Младший мычит, когда хен кусает слишком сильно. Все их поцелуи с привкусом крови, и Хосок чувствует себя чертовым фетишистом: поцелуи со вкусом крови теперь его любимые. — Знаешь, Тэхен целуется круче, — вздыхает Мин и смотрит затуманенным взглядом, усмехаясь, издеваясь, когда все же сам подается назад, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Нормально вдохнуть ему не дают, дергают на себя и подхватывают под бедра, чтобы опрокинуть на кровать, стоящую рядом с окном, и нависнуть сверху. Хосок рычит, у него демоны внутри с кинжалами носятся, а от услышанного неприятно скручивается все. Он чувствует, как по нижней губе маленькая струйка крови стекает, и слизывает ее до того, как алая капля сорвется и упадет на бледную кожу хена. У Мина глаза распахнуты, руки за сильные плечи хватаются, а дышать он, кажется, перестает вовсе. — Смеешься, да? — шипение, с такой волной ревности в голосе и даже каплей обиды, оскорбления. Хосок ревнует безумно, вновь злится, кипит весь и вглядывается в карамельные глаза, их взгляд перехватывая. — Испытываешь меня? — Скорее твое терпение, — шепчет Юнги, губу закусывая и лицо отворачивая. — Не стоит. — Это ты меня скорее испытываешь, — выдыхает старший сквозь зубы, чуть выгибаясь от горячих рук на своей талии. — Я должен здесь злиться, ведь это ты устраиваешь непонятно что, видя, как я пытаюсь завязать интрижку. Даже с Тэхеном. — Я готов был убить его. — Именно, — Юнги перехватывает его ладони и сжимает их, смотря в удивленные глаза младшего.- Твои эмоции просто на лице отпечатываются. Я бы остался с Тэхеном, если бы не видел твое лицо. Тебе было плохо, я не мог уже просто остаться там. Ты мой лучший друг, черт возьми, только я не понимаю, что с тобой происходит. Ты изменился, — шипение, мрак окутывают Хосока, пока он вслушивается в чужие слова. — И что ты здесь устроил? Столько фотографий, столько разбитого стекла. Не можешь контролировать свои эмоции? Ты как малое дитя. Мин губы в полоску сжимает, сглатывает, когда Хосок резко выдирает свои руки из его пальцев и задирает футболку хена чуть выше, открывая вид на розовые соски, тут же скользит к широкому ремню джинс, растегивает его, чтобы в следующий момент скинуть на пол. — Я мог бы, если бы ты вел себя иначе. Будто на зло мне все делаешь. Ты тоже изменился, — замечает Чон, стягивая черные джинсы с худого тела и откидывая их к ремню. — Ссоришься со мной, делаешь мне больно каждый раз. Юнги тут же колени сводит и хмурится. — Это скорее ты все ведешь к ссоре. То пропадаешь на неделю, заставляя волноваться вне себя, то блокируешь везде, то злишься из-за какого-то поцелуя. Я даже не знал, что ты придешь. Я пришел к Тэхену, я понятия не имел, что ты тогда там, за углом, будешь. Хосок замирает и смотрит в почерневшие глаза Мина. Юнги не знал, ну правда. Это так смешно. Тэхен хотел, чтобы они встретились, сам предупредил Хосока, назвал место, время. Тэхен мог задумать что-нибудь. Может быть, он хотел, чтобы Чон увидел их, а возможно, что Ким сам не ожидал. Кима мог поцеловать сам Юнги, ведь так? — Это ведь ты его поцеловал, да? — тихо произносит Хосок, чувствуя, как внутри вновь нарастает ураган. — Что, прости? — Мин бровь изгибает и жмурит глаза, когда младший хватает его за запястья и заводит за голову, приковывая рукой к кровати. — Это ты его поцеловал, — не спрашивает — утверждает Чон и ухмыляется, когда Юнги дергает руками, пытаясь их освободить. — Ну и что? Какая разница? Отпусти, — рычит Юнги и рывком освобождает свои руки. Младший чуть ли не валится на чужое тело, пытаясь вновь перехватить тонкие запястья, получает ладонью в лицо и укус в ключицу и выдыхает спокойнее, все же прижимая чужие запястья к постели. — Хен, я был зол не из-за того, что ты целовался с Тэхеном, — Мин замолкает резко, замирает, словно шевельнуться боясь, когда Хосок кончиками пальцев ведет от запястий до ключиц, а после к груди, касаясь полностью рукой и задевая соски. Старший рвано хватает воздух ртом, жмурит глаза, и Хосок видит это, разводит чужие колени и устраивается между, после чего склоняется над сжавшимся Мином, усмехаясь. — А… из-за чего? — Чон покрывает поцелуями всю шею Юнги и его лицо, целует возле губ, их уголки и дразнит, пока хен щурится и недовольно хмурит брови. — Я думал, что Тэхен поцеловал тебя, — Хосок тлеет, когда его губы останавливаются напротив чужих и он может чувствовать горячее дыхание на своей коже. — Я был даже уверен в этом, не мог совладать с самим собой. Это выглядело как жалкое предательство. — Почему?.. — Он знает, что я… — Чон запинается, но все же продолжает, — Влюблен в тебя. Он обещал мне не трогать тебя, даже если влюбится. Обещал всегда быть в стороне, когда дело доходило до нас с тобой и чувств, а тут я застаю вас во дворе собственного университета. Причем это выглядело так, что все начал он, а не ты. — В этом нет его вины, — Хосок рукой накрывает полувставший член под черной тканью, и Мин шипит, дергается резко и выгибается, когда младший надавливает. — Я попросил его. Я… его попросил… — Что? — Чон обхватывает Юнги сквозь ткань, и старший скулит задушенно, зажмуривая глаза. — Я попросил его поцеловать меня. Он отказывался, но… у меня есть причины… Он согласился на один раз, и ты увидел это, — лепечет Юнги, сжимая и разжимая руки. — Какие причины? — Я… не могу сказать тебе, — Чон проскальзывает под кромку трусов и ведет по чужому члену рукой, иногда сжимая его несильно. Мин мычит тихо, зажмуривая глаза, и вертит головой медленно, разомкнув губы, чтобы первый стон сорвался с них от резкого движения младшего. Это чуть ли не лучшее, что когда-либо слышал Хосок. Хрипло, протяжно, сжато очень, будто Юнги зажимался, не хотел, чтобы Хосок это слышал. Смущенно так, почти беззвучно и так красиво для Чона. Для Чона это почти что сон. Они сейчас в его комнате вдвоем, на его кровати, на полу сотни острых осколков, мятые фотографии, за окном ранний вечер, а Хосок надрачивает тому, от кого у самого член твердеет. Это настолько сумасшедше, Чон сам в реальность всего происходящего не верит. — Юнги-я… — еле слышно тянет младший, склоняясь над откинувшим голову на подушки Мином. — Сделай так еще раз… — Ч-что? — Юнги вздрагивает, и Хосок надавливает на головку, смотря из-под челки на приоткрывшего губы парня. Полузадушенное мычание и шипение, сведенные ноги и не совсем довольный взгляд. Хосок под чужим взглядом тлеет и делает все, чтобы Юнги тоже тлел, чувствовал себя абсолютно так же. Иглы протыкают тело наскозь. — Ты так красиво стонешь, хен. — Невозможно, — выдыхает Мин и вдруг выгибается дугой. В комнате теряется полустон-полувскрик, мечется от стены к стене, возвращаясь к Хосоку, медом в уши капая. Чон ловит волну мурашек, взгляд кидает на Юнги, кусающего губы и жмурящего глаза, испачканную руку вытирает быстро об салфетки, на тумбочке рядом лежащие. «Так быстро…» Хосок удивлен, но ничего не говорит, молчит. Он быстро к Мину возвращается, его запястий хрупких не отпускает, и сердце стучит «ближе, ближе». Нужно еще ближе, чтобы совсем голову снесло, чтобы никаких мыслей, ничего. Мин смотрит абсолютно так же, он уже совсем не здесь, кажется, глазами блестящими из-под дрожащих ресниц. Хосок влюблен, он знает, но сейчас он вглядывается в такого хена и ему хочется видеть его таким чаще, чтобы вот так вот: затуманенный взгляд из-под ресниц, громкое сбитое дыхание, красные щеки и искусанные губы, блестящие от часто проходящего по ним языка. Такого Юнги вдруг рисовать хочется, сфотографировать, запечатлеть, чтобы осталось, ведь таким его можно больше и не увидеть. А Хосок хочет видеть его таким. — Отпусти, — хрипит Мин, руками слабо дергая, и Чон слушается, не перечит, слова не говорит, отпускает и сразу же чувствует подрагивающие пальцы на собственных щеках. Юнги сам целует, не кусает, не рычит, не пытается сделать больно, отстраниться. Он целует нежно так, что в душе почти завядшие цветы распускаются, о грудную клетку бьются и наружу вырваться хотят, чтобы Юнги видел, что он делает. Мин не видит, он глаза совсем закрыл, к себе тянет и целует робко, будто сказать этим поцелуем что-то хочет, и Хосок надеется, что так и есть. Что это не жалость, а более сильная эмоция, великое чувство, которому перечить очень сложно. У Чона вновь надежда, она его топит почти что, и он сам ко дну идет, захлебнуться ею готов. Телефон в кармане чужих джинс разрывается, приятную тишину своим рингтонов разрушая, и Хосок недовольно отстраняется, когда Юнги тянет его мягко за вихри от себя, прося отстраниться. — Прости, — шепчет он тогда. Пять минут, тихий хлопок двери и вновь оглушающая тишина. Юнги ушел, как только его позвала Чжиын, оставил Хосока с его мыслями, с осколками и фотографиями. «Мне нужно идти… Я позвоню Тэхену», — словно извиняясь произнес Мин, покидая квартиру и в последний раз кинув быстрый взгляд на поникнувшего парня. Тэхен придет, но Хосоку на него сейчас так все равно. Юнги опять ушел, как и тогда, и Чон вновь понимает, что лучше бы остался. Хосок не чувствовал бы себя так ужасно, если бы Юнги был рядом.