Can I fall in love with u?

Чон улыбается невольно, когда слышит, как дверь ванной захлопывается и раздаются негромкие шаги, крадущиеся будто. Свет в кухне выключен. За окном закат, отражающийся в стекле двух стеклянных шестнадцатиэтажек оранжево-красным огнем; небо чисто, даже не смотря на то, что ночью прогнозируют грозу. Хосок волнуется немного, у него руки потеют, и он боится уронить кружки с имбирным чаем, сжимает их, обжигая пальцы. Шаги затихают, и Чон, поставив кружки на стол, поворачивается к двери. Юнги улыбается уголком губ, заставляя сердце Хосока трепетать, а самого парня — замереть. Солнечные лучи падают на Мина, и если бы на месте Хосока был кто-то другой, то он бы сказал, что сам хен выглядит привычно, обычно. Чон болен, он знает об этом и не может отвести глаз. Юнги в его одежде, теребит в руках ткань яркой желтой футболки, заправленной в шорты, и он выглядит так невинно, расслабленно и мягко. Мину идет одежда Хосока, младший хотел бы, чтобы хен носил его одежду каждый день, вот так вот улыбался легко. — Спасибо, — проговаривает негромко Юнги, но его голос все равно оглушает. Хосок ловит волну мурашек и тоже улыбается, подходит ближе, поправляет ворот футболки, открывший чужое плечо. — Не за что, — Чон шепчет зачем-то и поворачивается боком, указывая на стол. — Нам правда стоит поговорить, пока не так поздно. Может, ты до сих пор думаешь, что нам не о чем разговаривать, но… — Ты не слышал, что я сказал в кафе? После этого, — улыбка пропадает, и Хосок удивляется усталости, резко появившейся на чужом лице. — Мы должны поговорить. Я был напряжен и… я не следил за словами. Не обдумывал их, отвечал резко и, возможно, обидел тебя. Ты ушел так неожиданно… Прости, мне стоило прежде подумать. — Все в порядке, я даже не обиделся, — натянутая улыбка и неожиданный для самого же Хосока смешок. — Не обманывай меня, — выдыхает Юнги, качая головой, и все же садится за стол, берет кружку в руки и делает несколько глотков, обжигая губы, после поднимая глаза на парня. — Я вижу тебя насквозь. — Правда? — Чон смеется, смеется громко, и этот смех раздается по всей квартире. Юнги будто замирает от этого смеха, напрягается, дрожь ловит. Он облизывает губы и голову опускает, кружку на стол ставя. — И что думаешь? — Что? — Мин не понимает, разглядывает собственные ладони, а Чон все пытается в чужое лицо заглянуть, увидеть карамельные глаза, сейчас, в солнечных лучах, светлые и ясные. — Как я тебе? — Хосок голову рукой подпирает и замолкает. Ждет ответа, смотря, как старший смахивает челку с глаз и все же смотрит на него своим кошачьим взглядом. — Паршиво, — Юнги фыркает, и усмешка оседает на его губах. — Я бы предложил тебе выпить, если бы не знал тебя и встретил на улицах Сеула одного. Ну, или покурить. И то, и другое неплохо помогает отвлечься на некоторое время. Кстати, ничего, если я подымлю тут у тебя? Хосок кивает, только просит открыть окно. Он плечом ведет, разминая его, и отворачивается, видя, как Мин достает из кармана шорт пачку сигарет. С улыбкой, десна обнажающей, Юнги отходит к окну и берется за его ручку, чтобы открыть. Окно нараспашку, по полу тут же стелется холод. У Хосока вновь что-то лопается, но он улыбается через силу, когда хен оборачивается на него, держа подожженную сигарету в руке. Чон удивляется, в какой момент тот только поджечь успел, тянется к своей кружке и прячется за нее, как только что делал Юнги. Младший с какой-то стороны даже рад, что Мин не видит его опущенных уголков губ, покрасневших щек и пальцев, до побеления сжимающих ручку кружки. Это хуже американских горок, Хосок готов прямо сейчас встать и запереться в своей комнате, бить стены, сдирать кожу в кровь и кричать. Физическая боль лучше: синяки заживут, порезы затянутся и останутся незаметные шрамы. Хосок уверен. — Ты меня выбил из колеи, — Юнги усмехается, это по голосу слышно, и у Чона пробегают мурашки, — Когда признался. Я думал, ты шутишь. — Это похоже на шутку? — Если вспомнить несколько моментов, то, я мог бы сказать, что нет? Либо ты слишком хорошо лжешь и издеваешься. Мин отворачивается и делает первую затяжку. Он не видит, как Хосок ставит кружку на стол и хмурится, не веря своим ушам. — Издеваюсь? — Ну да. Поспорил с кем-то, развести меня пытаешься, — Юнги смеется, но в его смехе нет ничего радостного, только несколько грустных ноток и что-то иное, что Хосок не может распознать. Смех хена заставляет Чона напрячься, чуть наклониться к столу, словно даже так желая быть поближе к старшему, не вставая и не отваживаясь подойти ближе. Юнги ранит всегда неожиданно, пронзает насквозь словами, как ножом, и оставляет истекать кровью, обернувшись на прощание. Хосок на полу кричит от боли, просит перестать, а Мин улыбается, уходит, чтобы вернуться, и вновь полостнуть ножом по заживающим ранам. Ложь, издевательство. Хосок понимает, о чем говорит старший, понимает его страх и настороженность, но грусть в голосе сбивает с толку, как и опущенные плечи, чуть сгорбленная спина. — Как ты можешь такое говорить, ну правда?.. — Чон тихо смеется, опустив голову, и чувствует, как сердце ускоряется и по горлу вверх поднимается. — Я твой лучший друг… С кем я мог.? — Мы… уже не лучшие друзья, — Юнги смеется оглушительно, оборачивается, сжимая пальцами сигарету, зарывается ладонью в мятные волосы, слегка сумасшедшим взглядом прожигая младшего. — Я не знаю уже, кто мы друг другу. Друзья? Даже если я отвергну тебя и попрошу, чтобы все было как раньше… Такого не будет. Я схожу с ума, мне кажется, будто ты используешь меня так грязно. Давай просто опустим это, я не хочу чувствовать все это. У Мина нет слез на глазах, его только мелко трясет, и голос срывается. Глядя на старшего, Хосок ловит себя на мысли, что тот сейчас заплачет, Хосок хочет подойти, обнять за плечи и сказать, что все хорошо. Он даже встает, но с губ слетают совсем не то, что было в голове: — Так ты хочешь отвергнуть меня? Юнги судорожно выдыхает, распахнутыми глазами смотря на парня. Он что-то бормочет с неестественной улыбкой на лице, что Хосок разобрать не может, отчего губы поджимает и в руке ткань футболки на своей груди сжимает, там, где стучит оглушительно и ломает ребра. — Ты не понял, — усмехается Юнги и на подоконник поясницей облокачивается, туша сигарету о собственную ладонь. Хмурится, морщится, но тушит, выкидывает окурок в окно и вновь смотрит, насквозь видит, ухмыляется. — Я… Я не хочу отвергать тебя, но, черт, это все неправильно. Эти отношения, к которым ты ведешь… А то, что сейчас творится между нами — изнурительно. Что происходит… Мин не отталкивает, когда Чон за ним окно закрывает, рукой опираясь на подоконник позади него, замолкает, смотря куда-то в грудь младшего. -…не хочешь разобраться? — наконец произносит он, когда Хосок чуть отстраняется, но до сих пор довольно близко. — Что вообще между нами?.. — Мы сможем разобраться только если будем честны друг с другом, — Чон говорит спокойно, но внутри все ходуном ходит, вопит, молит о помощи. — Мы честны друг с другом? — это действительно звучит как вопрос, а не как утверждение. Младший даже не уверен, что именно имеет в виду хен, и отвечает, не задумываясь: — Я честен. — Я… — Юнги облизывает губы, на секунду спотыкаясь в словах. Чон проклинает уже привычку старшего, из-за него собственные губы покалывает, жжет, хочется ими к чужим прильнуть и выцеловывать, пока старший не разозлится. — Я тоже. — Ты согласишься сейчас обнять меня? — Хосок шепчет и улыбается уголками губ, когда Мин непонимающе глаза поднимает. — Это к чему здесь? — тоже шепчет, но неловко обхватывает Чона руками, пальцами сжимая на чужой спине футболку.- Это что-то даст? — Возможно. Может быть что-то даст, — Чон соприкасается своим лбом с чужим и усмехается, когда карамельные глаза распахиваются, а зрачки расширяются, смотря в ответ. — Мне просто захотелось объятий. Ты совсем не обнимаешь меня. — Черт, Хо, — выдыхает старший и смеется тихо, прикрыв глаза. Он напряжен, Хосок чувствует это, видит, слышит нервные нотки в смехе хена. — Ты же не будешь меня сейчас целовать, правда? Хосок сглатывает, чувствуя, как ком встает посреди горла. Желание поцеловать такого домашнего Юнги, конечно, было, но… Хосок не собирался идти на поводу своего желания, правда, но теперь, когда Мин сказал об этом, оно сжигает изнутри и препятствовать ему крайне сложно. Намного сложнее, чем раньше. — А ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?.. — вопрос, засевший в голове Чона на секунду, тут же срывается с губ, и парень замирает, все еще прижимаясь своим лбом к чужому, наблюдая, как щеки хена медленно покрываются красным, а сам старший как-то панически бегает взглядом по комнате, приоткрыв рот. Юнги будто не хотел этого, просто пошутил и точно не ожидал, что Чон ответит вопросом на вопрос. Мин краснеет, и Хосок невольно улыбается, наблюдая за этим. — Не заставляй меня отвечать на это, серьезно, — шипит Юнги, высвободившись из рук младшего. — Как ты только можешь спрашивать об этом? — Мы целовались до этого. — Ты целовал меня неожиданно. — Если бы я сделал это неожиданно прямо сейчас, ты тоже не возражал? Юнги закусывает нижнюю губу и низко стонет, опускаясь на небольшой кухонный диванчик. — Ты неисправим. — Ну конечно, — Хосок усмехается, крича внутри. — Тебе же нравится, как я целуюсь, нет? Мин, до этого разглядывавший свои пальцы, вдруг вздрагивает и замирает, словно не веря собственным ушам. У него непонимание на лице, в глазах неверие, а руки чуть дрожат. Кажется, Хосок что-то не то сказал, ведь Юнги бледнеет, а позже краснеет пуще прежнего и медленно поворачивает голову в сторону младшего с улыбкой. Чона пугает эта улыбка, он сам улыбаться перестает, напряженно на старшего смотря и пытаясь понять, что же не так. Что не так? — Откуда ты.? Как?.. — Юнги опускает взгляд и усмехается. — Тебе Тэхен сказал, верно? Я знал, что когда-нибудь он протрепется тебе, но не думал, что так скоро. — Ты о чем?.. — Хосок подходит и аккуратно рядом садится, неуверенно сжимая плечо старшего. — Я не совсем понимаю… — Не понимаешь? Не делай из меня дурачка, ну правда, — Мин облизывает губы и даже не пытается скинуть чужую руку со своего плеча, — И из себя — тоже. — Но, Юнги-я… Я что-то не то сказал? Я не понимаю, — Чон пытается заглянуть в глаза Юнги, спрятанные за мятной челкой, пытаясь заглушить сирену в собственном сердце, горящую красную кнопку в голове и предчувствие, что грядет гроза. — В наши встречи мы только и делаем, что ругаемся, не пытаясь решать проблемы… Но на данный момент я правда не понимаю. Может, ты расскажешь мне и мы разберемся? Я уверен, мы справимся. Станет легче. — Не думаю, — Мин облизывает губы и поднимает голову, переводя взгляд на младшего. — Просто поцелуй меня. Не задавай вопросов. — Что? — Хосок не понимает Юнги от слова совсем. Тот меняется в секунду, и это пугает. Просьба поцеловать застревает у Чона в голове на репите и проигрывается раз за разом, но мысль, что это все не спроста, заставляет чувствовать себя игрушкой. Мин смотрит, чуть прикрыв глаза, и, видимо, ждет от младшего хоть чего-то, а у Хосока в голове рой различных мыслей, которые разъедают его изнутри, как кислота. — Ты пытаешься забыть кого-то… — от такого предположения внутри оглушительно разламывается мир и становится отвратно от самого себя. Чон не знает, почему он озвучил одно из своих предположений, смотрит на хена, пытаясь прочесть все в карамельных глазах, но в тех лишь что-то мрачное, нечитаемое, оно заглатывает и заставляет поверить в любые глупости. — Пожалуйста, — отчаянно просит Мин, накрывая шею младшего и надавливая на нее, резко приближаясь к лицу Хосока. Юнги целует с привкусью горечи. Его губы совсем потрескавшиеся, горячие, влажные, они кружат голову, целуют настойчиво, прижимаются, словно пытаются что-то передать от своего хозяина. Ведет, как от алкоголя. У Хосока резкое желание выпить самого крепкого алкоголя и закусить этими губами, но продолжает сидеть как статуя, не делая ничего. Хен пробегается языком по нижней губе Хосока и обхватывает ее зубами, оттягивая, когда углубить поцелуй не получается. Чон губы сжимает в одну линию, не отвечает, хотя хочется безумно. Кусать, ласкать, вновь чувствовать, как земля уходит из-под ног, а не пустоту из-за глупых мыслей. Хен забыть пытается, использует, и Хосок верит слепо, уверяет сам себя, разрушаясь. Как он еще полностью не пал — не понимает. Мин вдруг хнычет в его губы, и Чон отмирает, переставая сидеть статуей, снова к себе прижимает, обнимает, в мягкие мятного оттенка волосы пальцами зарывается и носом в макушку утыкается. Самому бы успокоиться. Юнги отстраняется, лицо Хосока руками обхватывает, целует, нет, просто тыкается губами в лоб, щеки, виски, нос, уголки губ, сами губы и дышит загнанно, будто только что пробежался. — Почему не целуешь? Почему?.. — Юнги звучит надрывно, и Чон уже на пределе. Он готов прямо сейчас схватить хена за плечи, прижать спиной к спинке этого крохотного диванчика, чтобы не убежал, и целовать, целовать, целовать, пока тот не начнет жаловаться на боль в губах. — Зачем ты так поступаешь? — Хосок говорит тихо, аккуратно к прохладному лбу старшего губами прикасается, вновь к себе тянет, обнимает. — Я запутался, понимаешь? — хрипло произносит Мин и утыкается лбом в ключицы младшего. — Я не понимаю себя. Так сложно… — Слушай свое сердце, оно подскажет, — Чон улыбается, вспоминает мамины слова. Она часто говорила ему это, когда он сбивался с пути, терялся, запутывался. Он прислушивался к своему сердцу и продолжал это делать. От сказанных слов самому Хосоку становится теплее. Он не знает, что думает Юнги, когда вскидывает голову и смотрит прямо в глаза таким взглядом, полным неуверенности и солнечных лучей. — Что-то не так? — настороженно спрашивает Чон, когда проходит минута полной тишины, изредка нарушаемая голосами с улицы. Мин будто отмирает: моргает быстро, оглядывается, неловко улыбается и говорит, что все просто замечательно. Просто задумался. Хосок вновь верит, в ответ улыбается, пока внутри яркими алыми цветами расцветает подозрение. Не может быть «просто», при таком взгляде не может быть «замечательно». Может, Хосок чего-то не понимает, но взгляд потемневших глаз выдает хена с потрохами. Чон готов ему верить, пока тот говорит, что так и есть.

***

Время подходит к полуночи, огни домов меркнут, сливаются с тьмой, и лишь фонари внизу освещают дорогу, по которой иногда проезжают запозднившиеся машины. Чон стоит на кухне у окна, считая проезжающие внизу автомобили, слыша, как в ванной шумит вода. Он отправил Юнги мыться, когда смотреть на задумавшегося хена стало просто невыносимо. После их разговора Мин совсем в себя ушел, закрылся, сидел в гостиной напротив включенного телевизора, а глаза совсем стеклянные были, смотрел он сквозь стены, телевизор и волнующегося Чона, время от времени приходящего его проведать. Странно видеть хена таким, сердце замирает при взгляде на него. Хосок стучит пальцами по подоконнику, закусывая губу. Старший попросил не спрашивать, сказал, что сам расскажет, но позже. Ожидание само по себе мучительно, и Чон не знает, куда себя девать. Волнуется, внутри все переворачивается, и чувство такое, словно он все делает не так. Дверь ванной открывается, Хосок слышит это, слышит тихие шаги по коридору, не поворачиваясь. Чон оборачивается, скрещивая руки на груди и все же собираясь спросить о состоянии хена, но Мина в кухне нет. Во всей квартире гробейшая тишина, даже шагов нет, шуршания, и парень настороженно хмурит брови, отталкивается от подоконника и выходит в коридор. Юнги он находит в своей комнате. Мин в свете настенной лампочки читает его блокнот, в котором он записывал свои чувства, тревоги, мысли, насчет того, кто прямо сейчас неторопясь взглядом проходится по аккуратному почерку, пальцами сжимая сам блокнот. У Хосока все обрывается. Сердце ухает вниз, в ноги, стучит оглушительно там, а в животе от страха все скручивает. Юнги ничего особо нового не узнает, прочитав записи Хосока, но все равно страшно. Чон каждый день писал в этот блокнот свои переживания, обиды, подозрения, связанные с Мином. Несколько строк, предложений на каждой странице описывали все его чувства, и Хосоку стыдно за них, стыдно за поля, полностью исписанные чужим именем. Чон краснеет в мгновение, бросается к хену и выдирает из чужих пальцев блокнот, после прижимая его к своей груди. Под блокнотом сердце бьется бешено, а дыхание младшего учащается, становясь отрывистым. Напуган мелким делом, Хосок признает это. — Ты настолько впутан в это? — Юнги усмехается как-то огорченно, и Чон уже просто не знает, падать на колени или сразу же под землю провалиться. — В эти глупые чувства. — Они не глупые, — Хосок задыхается, все перед глазами плывет. — Хорошо, — Мин мнется и поднимает взгляд, от которого у Чона сердце вниз уходит. — Просто давай уже разберемся с этим. Я не могу ответить тебе взаимностью, понимаешь? Это невозможно. Юнги говорит так, будто идет против себя самого. Он выглядит так, словно сам себе нож в сердце всаживает, Хосок прекрасно видит это. Пуля навылет. От сердца остается только с дыра насквозь, и Чон невольно сжимает футболку в том месте. — Ты только что целовал меня, — Хосок смеется сумасшедше. — Ты просил меня целовать тебя! — Думай, что я просто пользовался тобой, — у Мина голос дрожит. Юнги пытается улыбнуться, но у него ничего не выходит, только трет глаза. — Думай так, пожалуйста. — Ты серьезно? — Чон на пол оседает, и блокнот оглушающе падает чуть поодаль. — О чем ты просишь, ты понимаешь?.. — Я бы не просил, если бы не понимал, — слезы срываются с ресниц, и Мин смеется тихо, разбито совсем. — Так нужно. Я не смогу… Юнги судорожно вздыхает и замолкает, лишь изредка издавая похожие на скулеж звуки. Хосок смотрит в пол, ответ пытаясь найти, слез нет, только кромешная пустота. Ничего, кроме боли. Никаких эмоций, только ноющая боль в том месте, где когда-то было сердце. — Давай попробуем хотя бы, — чуть ли не шепотом просит Чон, но старший слышит его, Хосок уверен. — Всегда есть шанс. Пожалуйста. — Нет, нет, ты не понимаешь. Давай просто забудем, ладно? Будем как раньше, — Юнги звучит неуверенно и жалко. Хосок не верит ему. — Все будет как раньше… — Не будет. И мы не будем. Я не смогу забыть. Мин замолкает и опускает голову, беззвучно глотая слезы. Хосок расстроен, разбит, у него внутри не осталось ничего, кроме боли и самого Юнги. Выгнать его оттуда невозможно, Чон знает и даже не пытается. Юнги убегает так же, как и все разы до этого, только вот на этот — даже не переодевается. Вылетает из квартиры в одежде Хосока, сжимая до побеления костяшек телефон в руках и задыхаясь, вызывает такси. Он уезжает, оставляя младшего вновь одного. И только теперь слезы душат, эмоции придавливают к полу, а сам Чон чувствует, насколько же он разбит. Он размазан по стене, по полу, по потолку собственной комнаты. Возможно, где-то здесь же есть осколки чужого сердца, но Хосок не знает, Хосок вновь разбивает костяшки в кровь и кричит до потери голоса.