Задушу

Олег всегда ненавидел женские уловки: кокетливые, сучьи, такие предсказуемые. Платья с рюшами (всем известно, что за рюшами обычно прячут несовершенство раздавшихся бедер), выкручивающие сустав тонкие шпильки (а то непонятно, что у их обладательницы на самом деле не такие длинные ноги), лифчики вандер-бра (без комментариев). Прицельная перестрелка взглядами, закусывание нижней губы, кокетливое похлопывание завитыми ресницами. Игра в неопытную маленькую девочку. Игра в беспринципную стерву, которой не свойственны ревность и предрассудки. Игра в идеальную наседку-хозяюшку. Все это старо как мир. Невинная овечка в платье бэйби-долл окажется прожженной гулякой, на которой пробу ставить негде. Пройдет пара месяцев, и та, что играла холодную стерву, будет маниакально читать эсэмэски любовника, а то и наймет частного детектива, чтобы выследить, с кем он ходит на бизнес-ланч. Хозяюшка, заманивавшая мужчин домашними котлетками и теплыми сырниками с вишневым сиропом, загадит кухню и перейдет на быстрорастворимое картофельное пюре. Самое смешное, что всем, переросшим пубертатный период, все это прекрасно известно. Но люди продолжают снова и снова попадаться на тот же крючок. Охотно принимают навязанные правила, думают, что поигрывающий кустистыми бровями тип в косухе и в самом деле бесстрашный мачо, а златовласая красавица с космическим отблеском в глазах — сказочная принцесса, а не обычная блядоватая тусовщица, каких сотни в каждом вошедшем в моду ресторане. Олег всегда ненавидел женские уловки и всегда поражался, как это взрослые парни с головами на плечах могут не понимать, что эти дамочки — лучшие лжецы, которые правду не сдали бы даже на допросе у немцев в сороковые. Олег видит их насквозь, потому что, по факту, мужские уловки от женских ничем не отличаются. Он мастерски строил из себя оторву в кожаной куртке и так же спокойно делал вид, что он просто идеальный домашний мальчик (который, по правде, вместе положенного розового вина по вечерам пьет шотландский виски и может прикрикнуть бранным словечком в любой непонятной ситуации). А еще Олег не идиот. Хотя, вероятно, это вопрос спорный. Мужчину звали Мишей, и он был хорош той особой демонической красой, на которую падки впечатлительные дамы с гуманитарным складом ума. У него были черные-пречерные (зрачков не разглядеть) глаза, прическа Джонни Дэппа, выразительный загар серфингиста, сильное и гибкое тело йогина. Впервые Олег увидел это чудо на открытой веранде одной из тех очаровательных московских кофеен, которые своей атмосферой намекают на увлеченность арт-директора культурой иных континентов. На огромном экране вместо надоевшего Fashion TV с его худыми вешалками соблазнительно извивалась негритянка в бусах из орхидей. Мебель была сплетена из ротанга, желающие могли расположиться не в креслах, а в перуанских гамаках, на каждом столике красовалась похожая на огромное ухо ракушка с плавающей свечой. Миша (впрочем, тогда Олег еще не знал его имени) полулежал в плетеном гамаке, почитывал потрепанный томик Кастанеды, между его смуглых пальцев тлела сигара, которую он забывал подносить ко рту. Попивая крепкий кенийский кофе, Олег любовался красавцем минут как минимум двадцать, прежде чем тот наконец почувствовал энергетику назойливого взгляда и поднял глаза. Олегов внутренний Амур, прогульщик и мазила, на этот раз сработал оперативно, и в его бедное, ничем не провинившееся сердце тотчас же вонзилась раскаленная отравленная стрела. Удивительный мужчина тем временем вернулся к чтению — но только затем, чтобы в самый неожиданный момент отрывать взгляд от страниц и направлять его в сторону Олега. Он по правде обожал эти адреналиновые минуты. Все только начинается, есть эта легкая со сладким привкусом друг к другу, но еще нет никакой информации. Оппонент любуется твоими черными джинсами в обтяжку, твоей улыбкой и блеском твоих глаз и даже не подозревает, что ты из любителей крепко выпить и огорошить всех матерным анекдотцем. А ты, плененный его брутальной аурой, не можешь знать, что он бабник, склочник и ярый фанат «Локомотива», к тому же раскатисто храпит в предрассветные часы. Олег тогда не выдержал первый. Один-ноль, месье. Медленно поднялся из-за стола, подошел, без приглашения присел рядом. Не глядя, тогда еще безымянный молодой человек подозвал официанта. Заказал шампанское, дорогое, велел принести два бокала. Позерство, конечно. Но получилось эффектно. И только потом, растянув губы в медленной полувопросительной улыбке, он повернулся ко Олегу. И сказал: — Вы напоминаете мне южанина. Такой расслабленный. Может быть, вы родились в Крыму? Олегу только и оставалось, что удивленно захлопать ресницами. Какой там южанин — у него кожа бледная, едва заметные веснушки на носу, и, честно говоря, не надо быть дипломированным психологом, чтобы угадать в нем классического городского невротика. Да и одет Олег был с типично московским шиком — дорогая спортивная кофта с капюшоном, кожаный пиджак, обтягивающие джинсы, в левом ухе поблескивает еле заметный брильянт-гвоздик. Сережка — один из подарков бывшего, которому (как, впрочем, и всем занудам) казалось, что у это так уж необходимо. — Я родился на Варшавском шоссе. Которое, безусловно, можно назвать югом нашего города. Хотя от дачки на море уж точно не отказался бы. Он рассмеялся и сказал, что зовут его Мишей. Принесли шампанское. Чокнулись, выпили за знакомство — жуткая кислятина. Эдик (тот самый бывший-зануда) всегда говорил, что Олег неправильный — не любит приторные коктейли, шампанское, даже вино; предпочитает напитки крепкие и лаконичные, больше подходящие небритым мачо. С Мишей было как-то легко — с самого начала. Уже через пять минут они болтали как старые друзья. Выяснилось, что у них даже есть общие знакомые. О, слава этому городу, где все знакомы максимум через три рукопожатия. Через десять минут Олег, немного захмелев, пожаловался на одиночество (шутя, конечно, но все-таки). Через пятнадцать — Миша рассказал, что совсем недавно и он вернулся в холостяцкий статус. А через двадцать минут они почему-то решили, что им обоим не повредил бы отпуск, причем совсем неплохо было бы провести его вместе. Где-нибудь у моря. Там, где пляж не остывает до рассвета, где коктейли подают в выдолбленных половинках кокосового ореха, где закаты пахнут соленым ветром и ананасами, где можно носить бусы из ракушек и чувствовать себя необоснованно счастливыми. Например, в Ялте. И через неделю они отправились в Крым, в Ялту. В тот момент Олег был самым счастливым парнем на земле. Влюбленный, ошалевший, довольный собой. Миша вслух читал путеводитель, а Олег едва не визжал от предвкушения. Ему даже не верилось, что через каких-то десять часов он будет там — там, где теплое, как целебная ванна, зеленое море, стрекочущие цикадами джунгли, гремящие музыкой ночные бары, свежие креветки на ужин и запросто разгуливающие по улицам молодые парочки. Отель оказался славным тихим оазисом посреди шумного, кишащего туристами пляжа. Им достался номер, окна которого выходили в оранжерею орхидей. Казалось, стены были пропитаны дурманящим цветочным запахом. — Мне даже не верится, что все это происходит со мной, — признался Олег, доставая из мини-бара плоскую бутыль местного виски и делая огромный глоток. — И что самое странное, я совсем не устал. Мы ехали весь день, но мне даже не хочется спать. — Мне тоже, — улыбнулся Миша, — тем более что спать здесь — грех. Тут самая яркая в России ночная жизнь. — Тогда идем на поиски приключений? — подмигнул Олег. — Только обещай, что, когда мы вернемся, у тебя останутся силы на меня. — Обещаю. Поцеловав его, Олег вытащил свои обожаемые кожаные брюки. Взбил ладонями волосы. Ему не терпелось выйти в душную, разноголосоорущую на всех возможных языках мира ночь. Ему хотелось пить раскаленный, пахнущий орхидеями воздух жадными глотками. Впитать в себя эфирно-веселый дух этого места, хоть на минутку раствориться в ней, стать ее частью. Олег море видел в последний раз еще в детстве. Если бы он знал заранее, чем закончится этот поход, то, по крайней мере, отложил бы его на следующий вечер, чтобы пробыть в безмятежном счастье хоть один лишний денек. Но Олег ничего не знал, поэтому радостно шел рядом с Мишей, смеялся, когда, подражая певучим голосам южан, он подзывал такси. В такси они целовались. А через несколько часов счастье Олега было размолото в мелкое крошево. Потому что в жизни не существует принцев на белых конях, а Олег никому об этой поездке не сказал. Олег пить не умел совершенно, вопреки тому, что когда-то мешал в своем бедном желудке Хайнекен с Финляндией, а Джек Дэниэлс с дешевым шампанским. А Миша подталкивал к нему бокалы один за другим, и Олег, уже прилично захмелевший, сопротивляться сил не нашел. Миша льстил — грубо и беспардонно. Олег, как дурак, вообще ничего не замечал. Он был пьян, когда его за запястье потянули из бара. Был пьян, когда его нагло затащили в номер. Был пьян, когда поцелуи из нежных и ласковых стали настойчивыми, а чужие руки нагло устроились на бедрах. Он, конечно, трезвой частью своей дурной башки прекрасно понимал ситуацию и пытался вяловато отстраниться, встать, вырваться. Хреновая мысль. Изначально хреновая. Миша сильнее и выше, а алкоголь даже самым изворотливым, вроде Олега, не оставляет шанса. А еще Мишу эти попытки разозлили. Олег на утро помнил только собственные крики, потому что сорванный голос напоминал предельно хорошо, и грубые прикосновения в попытке удержать, потому что Олег вырывался и дергался через какое-то время куда более активно, и это, конечно, спутнику мешало. И раздражало его тоже. На Олеге с утра — россыпь синяков. А еще у него фингал под глазом, следы крови на нижней губе и откровенное ощущение грязи. От касаний и понимания, что он сам виноват в том, что им просто грубо воспользовались. Олег нашел себя на полу в ванной. Тело ломило, голова раскалывалась, в горле пересохло. К зеркалу Олег даже не подошел. Дополз до душа, пытаясь стереть себе к черту кожу, потом убедился, что Миши в номере нет. Натянул максимально свободную одежду, забрал сумку и быстрым шагом (насколько это возможно) покинул отель. Позвонил Саше. Ничего не объяснил, но тот и не спрашивал, потому что голос у Олега был хриплый, уставший и срывающийся на плач. Саше на другом конце провода пришлось выслушать историю о внезапной поездке в Ялту — без подробностей, — и пообещать встретить Олега в аэропорту. Олег так ничего и не рассказал. И думал, что никогда больше в такой ситуации не окажется. Ничего, получилось переступить. А потом, среди огромного количества пьяных девиц, которым даже добавлять не надо было, чтобы увести их в уборную для понятных целей, он показался какому-то придурку подходящей мишенью. В этот раз Олег был не просто пьян. В этот раз пришлось, по стечению обстоятельств, идти в полицию с близкой подругой за спиной, а потом проходить через девять кругов ада в больнице. Про это Олег тоже никому ничего не рассказал. Уже потому, что окончательно закрылся в себе и собственной квартире, будучи не в состоянии смотреть на людей и без страха выходить на улицу. //. Олег молчит. Саша молчит тоже. Олег смотрит в пол сконфуженно, не зная, с чего начать. С него стянули кофту, прочитали лекцию о селфхарме, и теперь Саша выглядит уже не испуганным и злым, а подавленным. Потому что откуда в Олеге столько ненависти к себе, чтобы так исполосовать себе руку? О ребрах он уже молчит, туда смотреть больно. Саша ждет объяснений, потому что шрамы старые, и он хочет знать, почему в этой квартире так много чертовой крови. На каждом шагу. На ванне, раковине, полу, ножах. На лезвиях, которые Саша отрыл в нижнем ящике тумбы в ванной. Что-то в жизни Олег точно пошло не так. Саша никогда хорошо к его позиции не относился, но ведь братец выглядел счастливым, а значит, все было в порядке. Наверное, должно было быть. — Объясни мне, — Саша просит, не требует. Опускается на корточки напротив опустившего голову на диване Олега и щелкает пальцами перед его лицом, осторожно касаясь ими волос после. — Что-то должно было случиться. Ты никогда не был из тех депрессивных мальчиков, от которых такое ожидаешь. Скажи мне, что не случилось ничего страшного, и это просто… Эмоции. Это звучит умоляюще. Олег жмурится, потому что совершенно не умеет врать. Жмурится, потому что не может сказать Саше того, что он хочет услышать. А у того от этого жеста сердце в пятки валится, потому что случилось что-то реально страшное, если Олег так себя ведет. Но случилось это давно. Олег отошел, успокоился, забил. Поэтому голос его звучит холодно и отстраненно, не дрожит даже, когда первые слова рвут горло своим звучанием. — Помнишь, год назад, Ялту? И рассказ выходит скомканным, мятым, как простыни у Олега на кровати, как бумажка с очередным глупым страдальческим стишком, отправляющаяся в мусорку ловким движением. Как сам Олег, одиноко слоняющийся по квартире и бесповоротно влюбленный в собственного старшего брата. Как почти скуренная сигарета, затушенная о дно пепельницы. Олег сам — как такая сигарета. Он не поднимает глаз. Просто замолкает, сглатывая неприятное и горькое послевкусие истории. Оно напоминает плохую водку, от которой в груди жарко, но на языке противно до кошмарного. А у Саши в груди злость борется с отчаянием, потому что такие подробности о жизни самого близкого человека узнать не захочется никому. Саша думает, что готов перегрызть глотки каждому, кто когда-то хоть кончиком пальца коснулся тонкой кожи. Каждому, кто стягивал с Олега одежду в порыве страсти, каждому, кто когда-то светлые веснушки на носу целовал. Потому что это — его, сашино. Родное. Олег молодой совсем, всегда ласковый, маниакально любящий людей вокруг себя… Такой теплый Олег превратился в закрытого, мрачного и жестокого к самому себе парня, который никогда и никого к себе не подпустит. В голове проносится столько проклятий. Саша не думает объективно, не может, потому что его Олег не должен был пережить такое дерьмо. А он, Саша, не должен был пропустить случившееся мимо ушей и глаз. Не должен был так легко сдаться, когда Олег сказал, что все в порядке, потому что ничего не было в порядке. — Ты знаешь о них… обоих хоть что-то, кроме имен? — он пытается голосу не дать сорваться, мягко гладит чужие волосы параллельно, будто бы успокаивая. — Я этого так не оставлю. Олег качает головой. Здесь внутренний лжец просыпается вовремя, потому что о Мише Олег знает достаточно, но Саша в порыве ярости натворит дел, а после сегодняшней ситуации Олегу не хочется, чтобы он, пытаясь навредить такой мрази, навредил себе. Ему хочется, чтобы Саша просто был рядом. А Саша на ноги поднимается резко, и Олег видит, как лицо его гримасой ненависти искажается. Саше больно, Олег видит. Больно почти физически, и он сдерживается с трудом, чтобы не рвануться куда-нибудь — куда? Саша по комнате мечется, удерживая себя на грани адекватности, чтобы не спугнуть Олега, руками за голову хватается и чувствует, что должен был помочь. Должен был спасти. Не спас. И об эту мысль разбиваются все остальные. Олег поднимается на ноги, ощущая холод линолеума босыми ступнями, пошатывается, потому что внезапно у него начинает очень сильно кружиться голова, и не удерживается, заваливаясь на пол мешком с картошкой. Он отлично чувствует взгляд Саши, видит смазанно, как тот дергается, в два шага оказываясь рядом и почти успевая поймать. Но падение смягчает все равно. — Саш. Саша смотрит во все глаза, подтягивая Олега вверх и удерживая за бок, чтобы он не свалился снова. Смотрит, не чувствуя нужды задавать вопрос. Держит бережно, мягко, не сжимая пальцы, дает возможность отойти, если хочется. Но Олегу не хочется. — Прости меня — он опускает голову, прячась за спутанными волосами: то ли от самого себя, то ли от Саши. — Прости. Я был по уши влюблен в тебя. Знал… Думал, что это все неправильно, ушел в отрыв. И потерял берега. И так и не нашел, честно говоря, потому что все еще. Ему не нужно продолжать, Саша знает, что должно быть сказано дальше. Он прижимается своей щекой к чужой, гладит кожу пальцами, то и дело натыкаясь на шрамы. Когда он, как со скалы в море, упал в омут отношений с хорошенькой Мэри, Олег, в свою очередь, почувствовал себя лишним, брошенным и полумертвым. Винить его не было смысла. Саша слепой.