intoxication

Чувство неприятное, но Луи усиленно давится едким дымом, уверяя себя, что ему нравится. Он начал курить совсем недавно, и процесс оказался не таким увлекательным, каким он себе представлял. Тем не менее, Томлинсон не сдается — если уж вечер испорчен, можно добить себя окончательно. Он бы и выпил с радостью, да учителям взбрело в голову караулить их на собственном выпускном, так что забыться никак не получается. Луи успел выпить немного алкогольного пунша, прежде чем взрослые поняли, что с напитком что-то не то. Началось всё даже хорошо: Найл целых три раза согласился станцевать с ним, и это были достаточно медленные танцы, и его руки лежали у Томмо на плечах, Луи прижимался к нему, наслаждался теплом абсолютно ведомого тела, и Хоран даже ничего не заметил, возможно. Потому что тоже выпил немного пунша, и... и потом он ушел фотографироваться с другими омегами, а Стайлс пристал к нему со своими разборками. Томлинсон успел влепить Стайлсу оплеуху, но буквально через секунду из ниоткуда материализовался учитель физической культуры и велел им разойтись в разные концы нарядно украшенного зала. Луи рванул к выходу — помещение казалось ему слишком тесным рядом с этим кретином. Он не ручался, что сдержится и не разберется с ним по-свойски на глазах у одноклассников, что сегодня были одеты с иголочки. Пунш действительно ударил в голову. – Лу! Лу, ты чего? – Найл выбегает на улицу, дрожа от легкого холода. На нем рубашка и жилет, с его стороны было очень опрометчиво игнорировать прогноз погоды. – Луи! – А? Привет, малыш, – Луи делает последнюю затяжку и швыряет сигарету на обочину. Вид у Найла обеспокоенный, даже совестно становится, что он портит омеге такое событие своим несносным поведением. – Да скучно там, на празднике. – Вы опять с Гарри поругались? – чутко спрашивает Хоран. Вот же ублюдок! Не мог оставить это между ними, альфами, решил выставить его в ужасном свете. Впрочем, этого следовало ожидать от такого мудака. Стайлс вполне мог и приврать за его спиной, чтобы отвадить Найла подальше. – Пошел он к черту, твой Гарри. – Лу, – расстроенно говорит Найл. – Извини-извини, – Луи снимает пиджак и набрасывает его на плечи дрожащего Найла. Найл благодарно касается его руки, пропуская под кожу миллион, если не миллиард электрических зарядов, и Томлинсон понимает — лучше шанса у него не будет. На самом деле, понимание приносит ему пунш, потому что когда Луи произносит это, язык у него заплетается: – А знаешь, я тебя так люблю. Глаза у Найла счастливые. И немного пьяные, потому что он доверительно кладет свою руку на плечо Луи. Вот сейчас. Сейчас Найл точно скажет, что знал это с самого начала, и Стайлс, недавно появившийся на горизонте, останется в прошлом. – И я тебя люблю, – совершенно искренне произносит он. – Друга лучше тебя у меня никогда не было. Я рад, что перешел в эту школу и встретил тебя. – Ох, Ни, – Луи качает головой и садится на обочину, не заботясь о чистоте брюк. Найл садится рядом и доверчиво облокачивается на него. Его руки обхватывают локоть альфы, будто он боится упасть. Луи чувствует себя дураком, потому что его сердце недоверчиво прыгает — ну как можно так к нему жаться? Он же не железный. – Разве плохо было танцевать со мной? – Мне с тобой всегда весело, – беззаботно говорит Найл. – Я не о том, – бурчит Луи себе под нос. Он хочет встряхнуть Найла за плечи. Хочет поцеловать его, прижать к себе. Его близость так дурманит. Словно мало ему пунша, Луи пьянеет, лишь потому что Найл так доверчиво прижимается. Разве на выпускных не трахаются? Почему они не могут просто поехать к нему домой — кто бы удивился, что Луи кого-то привел? «Поехали ко мне». Просто сказать это, и вряд ли Найл откажет, потому что в этот момент всё станет ясно. Стайлс может и дальше бродить по залу, медленно зверея от осознания того, что он остался в дураках — это будет уже не его дело. Найл поймет, что зря согласился пойти на бал с ним. Все совершают ошибки. – Смотри, смотри, – Найл толкает Луи под бок, привлекая внимание, и указывает пальцем на небосвод. Томлинсон видит комету. – Звезда падает. Желание загадывай. Такой восторженный. Глаза горят, отражая тысячи звезд. Он красивее, чем все они вместе взятые, и намного дальше. Луи находит в себе силы улыбнуться. – Желание может загадать тот, кто первый увидел, малыш. – Я свое желание тебе отдаю, загадывай, – требовательно говорит Найл. Чуть капризные нотки в его голосе приятно волнуют кожу. – Ну, ладно, – Луи не может отказать ему, пробегающим по телу муршкам и закрывает глаза. Сейчас он может думать, о чем угодно. Найл никогда не узнает, загадал он желание или нет, но Луи кажется — это будет нечестно, ведь Хоран отдал ему свое желание с расчетом на то, что в жизни Томлинсона появится что-то ценное. Для Найла это очень важно, и Луи не может просто вышвырнуть это на обочину, как поступил бы кто-нибудь другой. Всё, что важно для Ни, становится важным и для Луи. «Хочу... хочу, чтобы Найл был моим. Навсегда». Когда он открывает глаза, перед ними немного плывут круги. Найл смотрит на него трогательно и чуточку настороженно. У него волосы почти золотые в свете фонарей, которые на выпускной украсили ужасными малиновыми бантами. Луи делает вид, будто хочет вытащить ещё одну сигарету. – А что ты загадал? – не выдерживает Найл, понимая, что альфа не собирается ничего говорить. – Узнаешь, когда сбудется, – говорит Луи, лукаво улыбаясь. – Но так нечестно, Лу, – протестует Найл и повисает у альфы на руке. В животе у Луи начинаются пляски, когда он чувствует тяжесть его тела. – Я тебе всё-всё рассказываю. – Ты узнаешь скорее, чем думаешь, – отвечает Луи, смеясь. Найл немного успокаивается. Ему всё равно не нравится, что Луи решил что-то от него утаить, но, кажется, он склонен доверять Томлинсону, поэтому ему приходится смириться. Тем не менее, омега дает понять, что ситуация в его очаровательных ручках. – Хорошо, – великодушно говорит Найл и задирает лицо так высоко, что Луи не может сдержать себя — целует его в кончик носа. Омега смущенно краснеет, но продолжает напускать на себя важный вид. – Но я от тебя не отстану. – Как будто я против, – отвечает Луи, чуть переплетая их пальцы. Ему хочется, чтобы этот момент длился вечность.