intoxication

Друзья говорят, что клин надо вышибать клином, но почему-то в этом клубе, наполненном дразнящими запахами и соблазнительными омежьми телами, Луи чувствует себя почти предателем. От него требуется не так много — друзья-альфы твердо уверены, что он может снять любого, но Луи не хочет трогать липнущих к нему омег, не хочет втрахивать первого попавшегося партнера в хлипкую дверь туалета. Пожалуй, хочется лишь выпить — и он пьет, пьет до тех пор, пока в его голове не начинается суматоха. Не стоило приходить в этот клуб. Он отрывается от Лиама и Зейна, у которых на двоих четыре или пять омег и очень много резинок в карманах, заваливается в укромный угол, где никто не сосется, и достает телефон. У него перед глазами двоится, но главное он видит очень хорошо — никто его не искал. Пропущенных звонков нет совсем, как и сообщений. Конечно, в вечер пятницы никто не будет его искать — все прекрасно понимают, он здоровый альфа и у него свои потребности. Должны быть. По ушам долбит музыка, в глотке немного сохнет, голова то ли кружится, то ли отключается. В таком состоянии он точно не смог бы ни с кем переспать. Луи бросает взгляд на танцпол — какой-то омега машет ему рукой, зовет к себе, в уютный плен объятий на одну ночь, но Томлинсон не обращает на него внимание. К черту это всё, к черту всех и каждого. Он скучает, и руки сами набирают сообщения. Луи: «Найл». Луи: «Найл». Луи: «Найл». Луи: «Найл». Луи: «Найл». Луи: «ты мне нужен». Луи: «я люблю тебя». Луи: «блять». Луи: «я так чертовски сильно люблю тебя, малыш». Ни: «Лу, ты нажрался?» Луи: «Нет». Луи: «Да. Нажрался». Луи: «Какая разница?» Ни: «Тебе нужно вернуться домой. Вызвать тебе такси?» Такой заботливый. Луи почти больно от того, какой Найл нежный и терпеливый с такой пьяной скотиной, как он. Собраться с мыслями почти невозможно. К черту Стайлса, к черту всех, кто считал, что они не могут быть вместе. Если Луи любит так сильно, значит, это не зря. Пальцы снова упрямо набирают текст. Луи: «Я люблю тебя». Ни: «Я тебя тоже люблю». Сердце Луи пропускает удар. Его пьяное тело даже как-то подбирается, и Томлинсон с воодушевлением стискивает телефон. Неужели? Наконец-то это свершилось. Пусть и прошло так много времени, но... Ни: «Мы с тобой лучшие друзья на свете, я не могу тебя не любить». Луи прислоняется макушкой к стене. Он уже не слышит музыку, хотя она такая громкая, что его тело даже колотит. Разве Томлинсон не должен быть счастлив, что в его жизни есть такая крепкая дружба? Разве он не должен радоваться, что они с Найлом братья навек? Хрен там. Ебучий хрен. Если Луи о чем и мечтал со школы, так это о том, что когда-нибудь Найл будет принадлежать лишь ему. Он искренне верил, что блажь Хорана закончится, его наивные глаза откроются, и они со Стайлсом разойдутся в разные стороны. Но в итоге этот блядский Стайлс торчит у них в квартире целыми днями, от разъезда к разъезду, и они с Хораном разве что не трахаются на общем диване. А потом они уходят в спальню Найла, и ебанный пиздец... Почему мечты не сбываются? Ни: «Ты ведь в том клубе, где сейчас Лиам и Зейн? Я вызываю тебе такси, никуда оттуда не уходи». На самом деле Луи некуда идти. Напиться в другом месте? Зачем? Легче всё равно не станет. Он отлично понимает что к чему. Найл мил и нежен с ним, потому что сейчас Гарри нет рядом. Но если бы он только позволил себе подумать, что Гарри — это не центр вселенной. О, тогда бы он увидел, что Луи мог бы сделать его намного счастливее. Альфа сколотил бы для него целый мир, если бы только Найл ему позволил. Томлинсон почти ничего не соображает, когда вываливается из такси. Таксист-бета матерится, потому что Луи умудрился завернуться в чехол. Маленькое хрупкое тело помогает ему войти в дом, и Томлинсон цепляется за него, как утопающий. Он продирается на ощупь, падает на диван, и Найл, кажется, устраивается рядом. – Ну вот почему ты такой? – Луи не может открыть глаза, но, кажется, Найл убирает с его влажного лица волосы. Сердце бухает с нереальной громкостью — прикосновение Хорана нежное, чуткое, ему точно не всё равно. – Я принесу плед. – Не уходи, – вырывается у Томлинсона, и он пытается нащупать его рукой. Найл ускользает, как и всегда. Он вроде и рядом, но бесконечно далек. Вот и парадокс их отношений. Луи вроде знает его лучше всех, но приблизиться, получить самое главное не может. – Никуда я не ухожу, – Найл целует его в щеку, и Луи кажется, вот сейчас он пошлет всё к чертям, чтобы навсегда остаться с ним, но неприятная прохлада говорит о том, что омега уже отсранился. – Я только плед принесу, ладно? Проходит целый час или всего десять секунд, но плед всё-таки появляется, и Луи возится, пытаясь понять, что происходит. Его тело рядом. Он, кажется, обнимает Томлинсона за живот. Луи перекатывается, прижимает Найла к себе, с упоением вдыхает дразнящий запах омеги. В клубе он недооценил себя: от тесного контакта его член тут же твердеет. – Луи, ты не мог бы... Руки Найла слабо отпихивают его, но Луи лишь прижимает его крепче. Дыхание Найла становится беспокойным. Он упирается Найлу в пах. Господи. Да его это заводит! Хоран почти скулит, и от того, как он пытается выскользнуть, трение между ними лишь усиливается. Томлинсон целует его в шею, и дыхание Найла становится сладким. – Я так соскучился, – шепчет Луи, вжимая Найла в диванные подушки. Его пульс обгоняет метроном. – А ты, Ни? Ты скучал по мне? – Конечно, – Найл ухитряется коснуться его лица прохладными ладонями. – Ты совсем-совсем пьян, Лу. Тебе надо поспать. Алкоголя в его крови действительно много, и Луи не замечает, как отрубается. Чувствует только, что Хоран рядом, и от того его сон спокойный и мирный, пусть и несколько... влажный. На утро у Луи раскалывается голова — пытаясь представить, сколько он выпил, Томлинсон содрогается. Господи, скоро от его печени совсем ничего не останется. Найл воркует около него с таблетками, какой-то сомнительной жижей, которая по заверению омеги должна снять похмелье, как рукой, и к полудню Луи становится чуть лучше. По крайней мере, голова почти не болит, разве что напоминает о своем существовании тяжестью. Жить можно, хотя и не очень хочется. Хоран рядом, как заботливая фея, от него приятно пахнет чистотой и свежестью, а ещё омежьей сладостью. На нем одуряюще узкие джинсы, от которых у Луи едет крыша. Его член бунтует, потому что вчера Томлинсон так и не кончил. И ещё потому что джинсы делают слишком выразительный акцент чуть пониже спины. Альфа еле сдерживает желание себя коснуться. – Они новые? – спрашивает Луи. Обычно Найл ходит в магазин вместе с ним, и это всегда большая проблема, но сейчас... сейчас Луи приходится сесть в совершенно нелепую позу, чтобы Найл ничего не заметил. – А? Да, – Найл вертится перед ним, как на подиуме, словно не замечая, как плотоядно смотрит на него Луи. – Всегда о таких мечтал. Мне идет? – Пиздецки, – говорит Луи, едва его слыша. Как же хочется трахаться. Как же, блять, хочется повалить его на диван и вытрахать из него всё это несносное поведение. За каждую ночь со Стайлсом, за каждое «я люблю тебя... ты же мой лучший друг». Донести в его очаровательную, но иногда совершенно бездумную головку, что нельзя вот так провоцировать людей, когда они и так на грани. – Купил их вчера. Пришлось идти одному. Кто-то ведь обещал провести конец недели со мной, а сам пропал, – надул губы Найл. Размазать сперму прямо по этим блядским губам. Ведь он так сильно это любит. – Сегодня я весь твой, – прочистив горло, говорит Луи. Найл улыбается и по-кошачьи подсаживается к Луи. Такой довольный, словно сбылись все его мечты. Если Найл так любит проводить с ним время, почему бы не послать Гарри к хренам собачьим? В их жизни ему явно не место. – Будем смотреть фильм? – спрашивает Найл, устраивая локоть на спинке дивана. Альфа смотрит на него серьезно — Найл выглядит так, словно хочет сесть на его колени и объездить. У него очень честные глаза, светящиеся доверием. Томлинсон очень хочет знать, как они выглядят, когда доверие сменяется желанием. – Хоть два, – отвечает Луи, и Найл ловит его на слове. Фильм интересует Луи в последнюю очередь. Какими бы динамичными ни были события, они не могут сравниться с тем, что Найл сидит рядом с ним, прижимаясь к нему ногой и боком. Луи не в первой обнимать его за просмотром кино. В особенно напряженные моменты Хоран всегда прячет лицо, утыкаясь в его грудь. И всё равно пытается исподтишка смотреть, правда, уже под защитой Томлинсона. Его рука сперва опускается на колено, и это настолько естественно, что Найл даже не обращает внимание. Луи не может противиться желанию — Найл слишком близко. Доступный. Открытый. Быть рядом для них естественно. Сдержать себя — почти невозможно. Томлинсон медленно скользит по ноге Найла, пробегает ладонью по внутренней стороне бедра. Тепло. Луи с радостью занырнул бы туда и членом, и языком. Мысль кажется слишком приятной, и он опускает на колено Найла вторую руку. Лицо у Найла красное, и он словно пытается ускользнуть, однако его тело неподвижное. – Лу, я же смотрю, – робко говорит он. – Этот фильм не такой уж интересный, – жарко шепчет Луи на ухо Найлу, и его пальцы уже в опасной близости от члена омеги. – Тебя разве не интересует это странное напряжение между нами? – Опять ты дурачишься, – голос у Найла трескается, как лед. Губы Луи уже на его шее, Томлинсон упивается — моментом, вкусом, теплом. Найл закрывает глаза. У него тяжелое дыхание. – Боже, хватит, Лу, прошу тебя, это слишком, – произносит он, однако его рука почему-то стискивает Луи за локоть, будто он хочет, чтобы Томлинсон держал его крепче. – Не могу, – Луи жмет Найла к подлокотнику, и он искренне наслаждается тем, каким рассеянным становится взгляд омеги. Хоран выглядит беспомощным и настолько желанным, что Томлинсон уже не может себя контролировать. – У тебя такие красивые губы, малыш. Я только о них и могу думать. Взрыв в фильме застает их обоих врасплох. Луи замирает буквально в двух дюймах от желанных влажных губ, будто только и ждущих поцелуя. Найл бросает на экран растерянный взгляд. – Я всё пропустил, – расстроенно говорит Найл, и Луи, тяжело выдыхая, садится на свое место, откидывается назад, рукой прижимая омегу к себе. Теперь Хоран почти сидит у него на коленях в опасной близости от его члена. А нужно-то совсем немного, но разве сейчас можно вот так взять и немного потереться об него? – Сейчас отмотаю, – покорно говорит Томлинсон, щелкая пультом. Лишь бы увидеть улыбку на его лице. Найл издает доверчивый, урчащий звук котенка и бесстрашно лезет на его колени, чтобы лучше видеть происходящее. К концу фильма он уже дремлет в самых теплых объятиях, и Луи даже неловко, что в такой милый момент у него стоит так сильно, что зубы сводит.