intoxication

Только бы он был счастлив. Всё, что важно — лишь бы он был счастлив, широко-широко улыбался, громко смеялся, весело щурил ярко-голубые кошачьи глаза и никогда не думал ни о чем плохом. Но Луи всё равно не хочет быть шафером. Для Луи слово «шафер» значит «посмешище». Что ему делать? Лгать, как он счастлив, помогать выбирать свадебные костюмы, держать кольца на бархатной подушечке, резать двухъярусный торт, разливать шампанское? Смотреть, как Найл навсегда связывает свою судьбу с тем, кто ему совсем не подходит и никогда не подходил? Может, стоило хоть раз в жизни не быть эгоистом. Возможно, это был отличный шанс, наконец, показать себя хорошим другом, сделать всё, чтобы Хоран навсегда запомнил самый счастливый день в своей жизни. Это было бы справедливо, ведь Найл только и делал, что пытался его осчастливить. Впрочем, не понимая, что для счастья Томлинсону нужен только он сам. Горькая ирония. Луи старается держаться, словно он не слышал разговора на улице (и не оставил вмятину на дверце холодильника). Словно Гарри не остался на ночь и не трахал Найла до тех пор, пока у Хорана не сорвался голос. Может, он трахал его и после этого, Луи уже не прислушивался. Ушел курить во двор и провел там всё время до утра, пинал садовый шланг, злился на себя, на Стайлса, на мир. Покорные кивки, когда Найл спрашивает его, стоит ли приглашать на праздник настоящих музыкантов. Имитация энтузиазма, нарочитая бодрость в голосе, натянутая улыбка. Сил на спектакль почти нет. Но ради Найла... всё ради Найла. Потому что малыш так нервничает — больно смотреть. Из-за свадьбы, из-за того, что только с альф сошли синяки, как они понаставили друг другу новых. Он кажется Луи ещё более красивым, чем обычно. Такой далекий! Так увлечен своим будущим, словно ему хочется как можно скорее оставить Луи позади. Почему? Им всегда было слишком хорошо вместе, чтобы бежать друг от друга. Луи всегда казалось, что если им и стоит двигаться, то только навстречу, чтобы быть неделимыми. – Не вовремя Гарри вызвали в командировку, правда? – спрашивает Найл беспокойно. Луи жмет плечами. Его голова забита совершенно другими мыслями, однако взгляд всё равно цепляется за Хорана, как за спасительную соломинку от безумия. Какой же он горячий. На вид такой невинный и хрупкий, и почему-то от этого его взгляды и жесты кажутся настолько соблазнительными. Его запах яркий, им хочется задохнуться. Томлинсон заставляет себя сесть прямо. Так тяжело откликаться и реагировать правильно, когда всё, чего хочется — подмять Найла под себя и дать волю чувствам, желаниям, инстинктам. Ему всегда казалось, что времени так много, что будет ещё шанс и не один, но карты снова переиграны, и Найл снова делает свой выбор, снова не в его пользу. – Интересно, он хоть на свадьбе появится? – иронично уточняет Луи. – А тебе лишь бы язвить, Лу, – говорит Найл, нервно прохаживаясь по комнате. Его прозрачно-голубые глаза кажутся совсем тревожными. Омега тяжело вздыхает. – Я странно себя чувствую. Его голос звучит как-то не так. Луи знает его не первый год и хорошо понимает, когда нужно реагировать серьезно. Альфу охватывает беспокойство, и он встает с дивана, чтобы проверить температуру Найла мимолетным поцелуем в лоб. Чуть-чуть горячий. – Ты слишком нервничаешь, Ни, – говорит Луи, поправляя его пушистые, как лепестки астры, волосы. – Знаешь, если эта свадьба так тебя нервирует, может, ну её к черту... Что хорошего в Стайлсе? Он просто... ты даже... ты выбрал его в шестнадцать, всё успело тысячи раз измениться, – Томлинсон ненавидит себя за то, как растерянно и вместе с тем зло звучит его голос. – Может, тебе подходит кто-то другой, но ты думаешь... думаешь, что у Вас со Стайлсом всё хорошо, хотя это не так. – Не надо так говорить про Гарри, – просит Найл, кажется, пытаясь его успокоить, потому что он накрывает его ладони своими хрупкими ручками. Луи кажется, он почти готов согласиться, но омега лишь мотает головой. – Он очень хороший. Он заботливый, он добрый, он... – Хорошо трахается. Это вырывается злостно и против воли, и, конечно, Найл краснеет. Вспыхивает, как стог сена, подожженный случайной спичкой. – Да, – говорит он серьезно, хотя кончики ушей омеги пылают. – Он хорошо трахается. – Но ты же никогда не сравнивал... – Я и не хочу сравнивать, – обрывает его Найл, и его голос звучит почти устало. – Ты оцениваешь Гарри как альфа альфу. А я вижу в нем то, что может увидеть омега. Томлинсон хочет схватить Найла за плечи и хорошенько встряхнуть. Вытрясти из него все глупости, что омега успел вбить себе в голову. Ну, как он не может понять, что всё происходящее зашло слишком далеко? Брак? С кем-то очень хорошим, добрым и ебливым? Как это, черт возьми, похоже на Хорана! – Вот ведь бред, – говорит Луи сквозь зубы. – Луи... – Бред, – отрезает Томлинсон и отворачивается. Мягкие, как кошачьи лапки, ладони касаются его спины. Луи весь содрогается. Ему невыносимы эти прикосновения. Слишком мало. Чересчур приятно. Контролировать себя практически невозможно. – Лу, мне что-то совсем нехорошо, – шепчет Найл беспомощно. – Слишком... жарко... Запах Найла становится, пожалуй, более насыщенным и очень плотным — Луи инстинктивно оборачивается. Этот румянец мало с чем можно спутать. Глаза Найла такие бессмысленные, какими не бывают даже во время опьянения. Ноги чуть-чуть пошатываются, словно кости вот-вот расплавятся. Возбуждение Луи начинает приобретать более агрессивные оттенки. Проклятье. – Вот же блядь, Ни, – Луи глубоко вздыхает и, похоже, зря это делает, потому что его начинает вести. – Да у тебя течка сейчас начнется. – Голова кружится, – словно не слыша его, жалуется Найл. – Ещё бы, – Луи решительно подхватывает его на руки, понимая, что оставаться в гостиной не имеет смысла. Найл нежно обхватывает его шею, и Томлинсон несет его через всю комнату, стараясь не наступать на разбросанные по полу книги, пульт и брошюры из разных доставок. Для него Хоран легче пушинки, и ему всегда нравилось нести его, однако сейчас... это почти невыносимо. Течка у омеги ещё толком не началась, а Луи уже будто несколько раз ударило током. На кровати Хоран сразу собирается в клубочек. Ему кажется, будто он почти контролирует ситуацию, но его тело дрожит, и пахнет омега ещё более соблазнительно, чем обычно. Его запах становится ярче и ярче. Луи словно в парке развлечений, на самой захватывающей горке. Сладко. – Воды не принесешь? – спрашивает Найл, бросив на Луи умоляющий взгляд. – У меня таблетки где-то тут. В ящике, кажется. Надо найти. – Сейчас. Луи тяжело выдыхает и поспешно выходит из комнаты. Мысли у него немного проясняются, и до альфы постепенно доходит — это очень плохо. Обычно течка у Хорана намного позже, и он успевает подготовиться, однако сейчас, как назло, Томлинсон совершенно не знает, что ему делать. Конечно, нужно помочь, но... Он копается в кухне, пока не находит в холодильнике бутылку минеральной воды, а когда возвращается, на Найле лица нет. – Я позвонил Гарри, – сообщает омега заплетающимся языком. – Он обещает приехать первым самолетом, но я не знаю, когда это будет, погода сейчас нелетная. И ещё я таблетки не нашел. – Я поищу, выпей пока воды, – говорит Луи и принимается рыться в шкафу, постепенно обшаривая каждую полку. Найл делает несколько глотков прохладной воды и, кажется, ему даже становится лучше, но совсем ненадолго, потому что его запах распространяется по всей комнате, и это значит, что течка усиливается. Омега закрывает лицо руками. Его трясет. Луи тоже трясет, но не столько от запаха, сколько от мысли, что Найл сейчас принадлежит только ему одному. У Найла не может быть никаких подавителей. Последние течки он проводил с Гарри, не выходя из дома, и таблетки ему были не нужны. Зачем притуплять остроту ощущений, если у тебя есть альфа, который и в обычные дни готов на всё? Логично. Более чем. Луи прислоняется спиной к шкафу, пытаясь собраться с мыслями. Найл дышит так шумно, словно всё происходит в голове альфы. Он не может быть чьим-то ещё. Сейчас Луи нужен ему, как никогда. Найл почти в беспамятстве. Похоже, ему уже чуточку больно, и он весь на грани между явью и безумием. Луи дергает себя за ворот футболки и походит к кровати, чувствуя лишь невыносимую тяжесть в паху. – Луи, – томно шепчет Найл. Он буквально зовет его. Его пальцы сами тянутся к нему, и Найл, кажется, этого совершенно не замечает. В нем говорят инстинкты. Ему нужен альфа. – Я здесь, – чуть охрипшим тоном говорит Луи, нависая сверху. – Не нашел? – спрашивает Найл. Кажется, будто остатки разума всё ещё говорят в нем, но Хоран уже поскуливает и цепляется за руки Луи, словно боится сорваться вниз. Что может быть лучше, чем оказаться его спасительной веревкой? – Не искал, не понадобятся, – отвечает Луи, жадно впиваясь в его губы. Ради этого стоит жить. Прижимать его хрупкое, почти хрустальное тело к кровати так приятно! Больше, чем просто приятно. Лучше, чем в самых развязных мечтах и самых влажных снах. И от этого больно, потому что эти долгожданные прикосновения столь желанны. Губы хочется не просто ласкать — терзать от лютого голода. Упиваться. Найл под его напором просто растекается. Он абсолютно ведомый — вздрагивает от каждого прикосновения, млеет под каждым поцелуем. Даже дышит он покорно, словно только и ждет, что Луи сделает дальше. – Я так... давно... мечтал... об этом... – говорит Луи сквозь череду поцелуев. То ли рычит, то ли задыхается. Найл рассеянно тянется к его губам, голодный до прикосновений. Его руки слабо сжимают ткань его футболки. Сейчас губы Луи необходимы ему так, как его губы были необходимы Томлинсону всю жизнь. Злость и обида почти заставляют Томлинсона отстраниться, но он не может противиться желанию целовать Найла снова и снова. Он только его омега. Пальцы резко тянут рубашку, срывая пуговицы. Луи мог бы порвать ткань на куски, так много нетерпения в его руках. Он терзает шею Найла губами, словно хочет оставить везде отпечатки своих зубов, спускается ниже, ведет языком целый лабиринт на его коже. Найл сладко извивается. Подставляется под поцелуи. Толкается в руку Луи, когда он опускает ладонь на его штаны. Хныкает. – Луи... п-пожалуйста... Он мечтал услышать это всю жизнь, и сейчас это звучит превосходно. Луи почти не верит, что кто-то мог отнять у него столь желанный момент. Сейчас, когда Найл его просит. Когда он хочет того же, что Луи хотел всегда. – Приятно? – спрашивает Луи, грубо лаская его через джинсы. Скоро их можно будет отжимать. – Да... Да... Да... Слова Найла синхронизируются с движениями его бедер. Луи всегда знал, каким он может быть, но знать и чувствовать — совершенно разные вещи. – Лучше, чем с ним? – уточняет Томлинсон, и его рука останавливается. Найл неразборчиво бормочет. Сейчас он готов на всё, лишь бы получить ещё касание. Хотя бы одно. – Сомневаешься? – Луи не церемонится с остатками одежды. Тело Найла такое хрупкое, кажется, что сломается от любого прикосновения. Томлинсон смотрит на него и не может налюбоваться. Ему хочется оставить свой след на каждом квадратном дюйме нежной шелковой кожи. – Почему? Его ведь никогда нет рядом. В самые нужные и важные моменты, где он? Его нет. Даже сейчас, – замечает альфа, вновь нависая сверху, и дрожь проходит по телу, когда он понимает, что Найл полностью в его власти. – А я всегда рядом с тобой. Я знаю, что тебе нравится. Теперь его руки касаются Найла в тех же местах, но на нем уже нет одежды, и кожа у омеги словно цветочный лепесток. Он легко вздрагивает, но почти сразу же подается навстречу, даже когда движения альфы становятся грубыми. Луи чувствует себя первооткрывателем. Сперва исследует. Потом взрывает землю, чтобы вытащить на поверхность золото. – Тебе нравится, когда я прикасаюсь здесь, – шепчет Луи, медленно поглаживая его бедра, включая внутреннюю сторону. Внутри особенно горячо, и альфа немного задерживается рядом с желанной теплотой. – И здесь, – его руки проходятся чуть ниже живота, но не касаются члена, хотя омеге это явно нужно. – И вот тут, – Томлинсон нежно целует шею, проходясь по недавно оставленным ранкам. – Правда ведь? – Да, – шелестит Найл. Это всё, на что его хватает. Но Луи достаточного этого, потому что это «да» значит всё. Предохранители окончательно слетают, когда Найл тянет его за футболку, пытаясь сорвать её и сократить контакт между их телами. Блядская одежда. Сейчас мешает только она, и Луи решительно срывает её. Хоран умудряется положить руки на его ремень, но Томлинсон опережает его — сейчас Найл скорее мешает, чем помогает, но альфе нравится, что омега хочет к нему прикоснуться. Луи обхватывает запястья Найла, роняет на спину — Хоран даже вскрикивает — вжимает его в постель. – Посмотри на меня, – не просит, требует он. Взгляд Найла такой бессмысленный, но полностью покорный. В нем есть какой-то лихорадочный блеск, и по тому, как Найл извивается, Луи понимает, что ему уже не терпится. Томлинсон ждал намного больше. – Я люблю тебя, – говорит Луи, приближая к нему свое лицо. – Я знаю, – отвечает Найл, скользя взглядом по его телу. Томлинсон никогда не видел настолько похотливых глаз. – И я тебя. – Нет, – Луи стискивает его запястья так сильно, что кожа начинает менять свой цвет, но Найлу будто нравится, потому что он снова ерзает под ним, пытаясь заставить Томлинсона приблизиться. – Я люблю тебя. По-настоящему. Я тебя всегда любил. Всегда, – повторяет альфа, тяжело дыша. – И всегда буду. Понимаешь? – Понимаю. Он ничерта не понимает. Его ноги разъезжаются, рот нараспашку. Бери и трахай, но Луи нет покоя. Это не просто секс для него — вся его жизнь сейчас сосредоточена в этой постели. Найл не может быть чьим-то ещё. Он не просто понял это в старшей школе — это было откровение. То, что должно было случиться непременно. – Это, блядь, больно, – шепчет Луи в его губы. Дыхание Найла слишком дразнит его, и он незаметно для себя уже вжимается своим членом в его член. – Любить тебя. Знать, что он видит тебя таким, когда ты должен быть только моим. Я просто не могу отпустить тебя к нему. Ты всегда говорил, что я особенный для тебя. Самый близкий. Так почему? – спрашивает Томлинсон, и ярость возвращается к нему. Он чуть приподнимает Найла над матрасом, чтобы удобнее войти — сейчас в нем одуряюще горячо. Смазка совсем не нужна — течка делает Найла достаточно влажным и совершенно готовым для члена Луи. На самом деле он всегда готов, и Томлинсон хочет, чтобы Хоран это понимал. Он не может себя сдержать — понимает, что Найлу это и не нужно. Он любит, когда на его хрупком теле остаются следы. Ему нравится, когда его нанизывают, как мясо на шпагу. Луи двигается быстро, наскоками — Найл явно не в себе, но он подмахивает, царапается, хрипло стонет. Томлинсон и не подозревал, что его горло способно издавать такие звуки. Луи никогда их не слышал, пока мучился от злости и ревности за стеной, но сейчас... сейчас кажется будто Найл умеет и стонать, и хрипеть, и выть одновременно. Его взгляд такой блядский, его щеки такие красные. Ошеломляюще. – Думаешь, с ним тебе будет лучше? – спрашивает Луи, особенно сильно загоняя член внутрь. Найла всего перетряхивает. Он на грани, это очевидно. – С ним тебе хоть раз было так хорошо, как сейчас со мной? Найл жмурится. Плавится. Тяжело дышит. Кажется, будто сейчас его кожа просто растает, и наружу вырвется огонь. Луи не против сгореть. Ему никогда на свете не было так хорошо, как сейчас, когда его член зажат между тугими влажными стенками. – Нет, – бессвязно стонет он. – Не останавливайся. Прошу. Луи. Так отрывисто. Всё в голове Найла так спутано — вовек не разберешься. Луи больше и не надо, потому что сейчас им обоим невыносимо хорошо. Они двигаются навстречу, и вот это правильно. Они должны принадлежать друг другу. Стайлсу здесь не место. Найл — его омега и больше ничей, это должен знать каждый. И Томлинсон кусает его шею, оставляя отпечаток своих зубов поверх метки Стайлса. Теперь на Хоране его метка, его запах, его след. Потому что если у Найла и есть альфа, то только он один. – Так хорошо, Луи, – сладко шепчет Найл, царапая его ногтями. Его тело такое ведомое. Слишком ведомое. Ему больше ничего не нужно. Найл на пике, и Луи разрывается, ведь он столько раз мечтал довести Хорана до финиша. Царапины на его спине чуть пульсируют, но это лишь добавляет перчинки. – Он не любит тебя так, как я, – хрипит Луи, еле сдерживаясь, чтобы не кончить раньше времени. – Никто на свете не знает, каково это, любить тебя так сильно, как люблю я. – Никто, – эхом повторяет Найл, и его голос срывается. Наслаждение на его лице слишком красочное — он никогда не кончал так ярко. Удовольствие такое ослепительное, Луи тоже накрывает с головой. Он даже не рычит, просто впивается в губы Найла, расписываясь на нем своей спермой. Останавливаться никак нельзя. Луи дает себе лишь небольшую передышку, пьет воду и снова возвращается в постель. За те несколько секунд, что его нет, омега успевает известись. Наверное, Хоран совсем сходит с ума. Но даже во время сцепки он лишь доверчиво жмется к Луи. Как и всегда.