Пока не стало поздно

— Что для тебя предательство? – Юнги подкрадывается бесшумно, Тэхен вздрагивает, косясь в его сторону. Старший устраивается в соседнем шезлонге, держа бутылку с пивом и блаженно жмурясь, и Тэхен невольно улыбается: Юнги знает толк в маленьких радостях, он полностью соответствует своему «кошачьему» образу. Их привезли на натурную съемку с ночевкой, они успешно отработали и вечером оказались предоставлены самим себе. Чонгук и Чимин исчезли на репетиции танца, Джун с Хосоком засели за тексты, Джин устроил себе идеальный вечер с едой у телевизора. А Тэхен уже второй час просто смотрит в небо: здесь оно бархатное и бездонное, в россыпях звездных соцветий. В Сеуле нет такого неба, и он часто скучает по нему, вспоминая детство, проведенное у бабушки. Там можно было тонуть в звездах, просто лежа на траве во дворе. Он не дурак, он прекрасно понимает, что тоскует не по бабушкиной еде, небу или своей узкой пацанской кровати, а по ощущению спокойствия и безопасности, которыми было пропитано детство. Сейчас, когда его внутренняя ось сломана, спрятаться в объятиях бабушки хочется еще сильнее… Только бабушки давно уже нет. Никого у него нет. Он один в бесконечном море своей тоски. Этим и пользуется Юнги, который неутомимо преследует его, уязвимого и лишенного равновесия. Он подстерегает его, задавая вопросы, которые с каждым днем звучат все страннее – словно ведет по бесконечному лабиринту, в котором он потерялся еще в начале пути. Отдельно Тэхен ненавидит Юнги за то, как безошибочно тот улавливает его настроение. А себя и соджу – за то, что рассказал старшему о последнем откровении Гука, после которого Юнги, некоторое время поразмышляв, и начал свою охоту. — Так что? — Что? — Что для тебя предательство? – Голос старшего звучит тихо и доверительно, в нем неподдельный интерес к ответу. А Тэхену слишком лениво двигаться: проще вести неспешный диалог, чем искать, куда себя приткнуть в чужом доме, ставшем пристанищем на одну ночь. — Предательство… - Слово перекатывается на языке, оставляя горечь. Его предавали слишком часто, он устал считать. И не понимает, зачем снова и снова ищет чужую близость, подставляясь под очередной удар. — А для тебя? – Тэхену нечего отвечать первым на этот простой вопрос, уж лучше слушать знакомый голос и тонуть в его обертонах. Юнги же явно воодушевляется, но Тэхен понимает подвох слишком поздно. — Для меня предательство – это, например, отдать американцам коды от наших ядерных ракет. — Ты серьезно сейчас? – Тэхен готов к чему угодно, только не к международной политике. И в очередной раз убеждается: в сравнении с мозгом Юнги меркнут даже звезды. — Ну или написать для песни три строчки, но всем сказать, что она твоя. — Брось. – Тэхен невольно улыбается, - это не предательство. Это просто… Эгоизм. — Я могу много примеров привести. Но в общем знаменателе у меня тот факт, что предательство – это проступок, который нельзя простить. А у тебя? — Наверное тоже, - не то чтобы Тэхен задумывался, что вообще такое «общий знаменатель». Но в устах Юнги все звучит очень логично. — Но Чимина ты простил. – А вот и капкан, в который Тэхен, как всегда, пришел слепым котенком. Теперь остается только бессильно шипеть: сам идиот, сколько раз обещал себе не вести со старшим философские разговоры. — Ты же простил? Тэхен молча кивает: на самом деле он не простил, просто принял друга обратно, но объяснять разницу придется слишком долго. Он не уверен, что простить Чиму у него в принципе получится, но их связь намного глубже, чем знают даже мемберы, он чувствует друга сквозь расстояния и даже стены. Чимин сильный только снаружи, внутри он хрупкий и поломанный, Тэхен знал это далеко до того, как друг открылся ему во время очередной пьянки. Рассказал о проклятии безответной любовью, не называя имен. Тэхен не знает, почему Чимин выбрал именно его, он далеко не самый сильный и точно не самый эмоционально устойчивый. Но именно к нему друг приходил избитый морально и физически, после изнурительных тренировок и бесконечных диет. Сбрасывал маски и жался раненым зверьком, зарываясь лицом в живот… Тэхену всегда удавалось развеселить и успокоить его, иногда – даже накормить сверх положенного «ползернышка в день». И, когда неделю назад Чимин снова сел на жесточайшую диету, тренируясь до седьмого пота, Тэхен не смог наблюдать издалека. Он просто молча протянул руки, когда друг проходил мимо. А Чимин, так же молча, нырнул в объятия, уткнувшись лицом в живот и свернувшись компактным клубочком. Они не говорили о случившемся. Тэхен понимал, что бесконечно так продолжаться не будет, но рассчитывал, что разговор получится сам собой, когда оба они будут к нему готовы. Сейчас они явно готовы не были, занятые исключительно восстановлением былого доверия. Прикасающиеся друг к другу осторожно, чтобы не задеть едва поджившее. — Так почему ты его не простишь? – Юнги подбирается все ближе, и Тэхен принимает оборонительную позицию в капкане. — Это другое. Даже не начинай. — Почему? – Юнги недоумевает очень искренне. - Они же одинаково виноваты. — Юнги, вот ты бы простил? – Лучшая защита - это нападение… — Смотря кого. – …Но только если ты готов к ответу, думает Тэхен, виновато отводя взгляд. Он уже не рад, что спросил, но Юнги бьет безжалостно. – Если бы любил – простил. — В этом нет логики. – Он действительно ее не видит. Потому что когда любишь, то находишь счастье только в любимых руках, как вообще можно оправдывать измену? — Наоборот. Он же не предавал тебя в том смысле, который мы только что обсуждали. Он просто… Взял пару мастер-классов? — Что, прости? – Тэхен даже разворачивается в своем кресле, глядя на хена. Он всматривается в знакомое лицо, ища следы улыбки или хотя бы намека на нее. Но старший выглядит безмятежным и настолько уверенным в своих словах, что Тэхен даже теряется. — Мастер-классы, - повторяет Юнги спокойно. – Ты же учишь английский. А он учил… Практическую часть. — Это просто дикость, Юнги-я. — Для тебя – да. А для него – шанс получить свою медальку. Он же лучший во всем, помнишь? – Юнги встает со своего места, не давая сердитому Тэхену продолжить спор. Потягивается, ерошит ему волосы и спокойно уходит, оставляя его пялиться в потерявшее всякое очарование небо. Тэхен поводит головой в запоздалом несогласии, вертя в пальцах электронную сигарету. Смотреть на ситуацию с точки зрения Юнги он отказывается: они с Гуком знали, на что идут, знали, что придется учиться и бороться, проходя через боль и неприятие. Но награда за это была бесценной, потому что у них всегда было, куда вернуться. Собственный мир, крошечный, на двоих, наполненный лаской и принятием, поддержкой и спокойным теплом. И Тэхен не может простить Гука за жестокость. За то, что не ушел из этого мирка, когда ему стало в нем тесно, а разрушил его до основания. Оставив самого Тэхена тупо сидеть в обломках. Он дергается, когда на плечи внезапно опускается тяжесть, но чужие руки чуть сжимаются, успокаивая, тщательней закутывая его в большой пушистый плед. Зарываясь в складки, он понимает, что успел замерзнуть, потеряв счет времени. Согреться удается лишь снаружи: внутри по-прежнему иней, густо оплетающий вены, и Тэхен открывает рот, не задумываясь: в нем слишком много боли и слишком мало сил, чтобы продолжать упорную борьбу за одиночество. — Останься. Он по-прежнему смотрит в небо, когда сильные руки поднимают его с нагретого места. Такая наглость в его планы не входила, но возмутиться он не успевает: Гук садится в шезлонг, удобно устраиваясь, привлекая его на свою грудь, укрывая в пледе и объятиях. И Тэхен послушно растекается по крепкому телу: макнэ только после душа, он горячий и пахнет сладко и привычно, даже дышать становится легче. Говорить не хочется, а вот курить – да. Но для этого нужно высвободить из-под пледа озябшие пальцы, на которых лежат ладони Гука, а шевелиться хочется еще меньше, чем говорить. Тэхен хмурится: от самого себя противно, он не должен идти на поводу у своих слабостей, он унижает себя этим поведением. С другой стороны – стоит ему сказать хоть слово, и Гук уйдет, посмотрев на прощание побитым щенком, не смея настаивать… — Луна сегодня красивая. – Сказать Гуку уйти он успеет в любой момент. А вот такого момента побыть вместе у них в ближайшем будущем не предвидится. — Ты красивее. – Гук говорит еле слышно, ведя носом где-то за ухом, Тэхен слышит больше спиной, прижатой к его груди. Комплимент ничего не трогает внутри, скорее раздражает. Хочется выплюнуть едкое: «Так зачем ты уходил», но ответ у него уже есть, и тоже не из приятных: уходил именно потому, что он такой красивый. — Как думаешь, нам нужно поговорить? – Гук сжимает его крепче, Тэхен все так же молча качает головой – нет, не нужно. Говорить нужно было раньше, когда они молчали, варясь в аду своих мыслей и комплексов. Когда Гук принимал решение набраться опыта на стороне, не поставив его в известность. Только сейчас, после разговора с Юнги, Тэхен четко понимает: для него предательство не в сексе, они айдолы, их сложно удивить случайными связями. Предательство - в молчании, которое в итоге рвануло похлеще атомной бомбы. — Тогда можно, я буду говорить? Тэхен ничего не отвечает – заткнуть его вряд ли получится, да и, чего греха таить, ему интересно, что скажет Чонгук. Может, использует свой шанс, чтобы все объяснить? — Ты должен лучше за собой следить. – Тэхен пялится в небо в немом охренении: он ждал от мелкого чего угодно, только не этой укоризны в голосе. – Ты похудел, у тебя круги под глазами. Тэ, я недостоин этого, слышишь? Ты не должен так к себе относиться из-за того, что я долбоеб. Ты должен о себе заботиться. Должен себя беречь, потому что ты такой только один. Иначе я тоже начну голодать. – Не очень уверенно заканчивает Чонгук. Тэхен фыркает, по-прежнему глядя в небо. Руки понемногу отогреваются, он мысленно благодарит макнэ за плед, отбрасывая мысль, что без самого Чонгука этот плед совершенно не грел бы. Все сильнее хочется все-таки достать ладони из-под ткани, но не для того, чтобы закурить, а чтобы накрыть чужие кисти, сложенные на его животе – он корит себя за нелепый порыв, гася его на корню. То, что происходит межу ними сейчас, и без того достаточно интимно. Нет нужды спешить, делая новый шаг, если он все еще не намерен возвращаться в их исходную точку. Отпустить пережитое, заставить себя поверить в невозможное, и сформировать новую связь с тем, кто однажды предал. Слова макнэ всколыхивают память, вызывая на губах улыбку: он помнит, что когда-то давно именно таким способом они с Чонгуком вернули на путь истинный Чимина, который вздумал похудеть до состояния полной невесомости. Эти воспоминания будят в нем нежность и тоскливую обреченность: они были так счастливы тогда. Убивались, недосыпали, кусочничали и буквально падали с ног, но были счастливы, потому что двигались только вперед, не оглядываясь даже на короткий миг. А теперь… Теперь он живет прошлым. Потому что вперед он может двинуться только в одиночестве, к которому все еще не готов. — Знаешь, почему это сработало с Чимчимом? – Спокойно спрашивает он, помолчав. — Знаю, - голос Гука уныло звучит у самой его кожи. – Хену было меня жалко. А тебе нет. Но ты же расстроишься, если я умру например? Тэхен тихо смеется: эта попытка услышать желаемое настолько детская и непосредственная, что рука как-то автоматически тянется пощекотать мелкого под подбородком. Но он не двигается: он себе запретил. Да и жест этот больше не имеет значения. — Ты все равно должен беречь себя, Тэ. – Знакомые губы едва касаются кожи за ухом, ведут ниже, обдавая кожу новым потоком тепла. – Я не стою ни единого грамма твоих нервов. Никто не стоит, ты же знаешь сам. — Я плохо сплю. – Тэхен признается тихо и спокойно, потому что это правда, которую нет смысла скрывать. Чонгук знает о его проблемах со сном лучше всех, ведь спал с ним далеко до того, как впервые посмел ткнуться своими губами в его, поддавшись отчаянному подростковому порыву. — Спи сейчас. – Чонгук сжимает его крепче, устраивая в своих объятиях и не приемля отказов: Тэхен оказывается вжат головой в его плечо, обернут в надежный кокон из пледа и объятий, а лежит на теплом, пусть и излишне мускулистом матрасе. На лице против воли расползается улыбка – Чонгук не намерен его отпускать, уж точно не сегодня, когда он сам попросил его остаться. Пожалуй, стоит пойти в дом. – Тэхен зевает, прикрывая глаза, уютнее втираясь носом в шею, пахнущую гелем для душа и гипоаллергенным кремом. Но глаза слипаются: он слишком долго просидел на свежем воздухе, голова кажется звенящей до пустоты. А спать в любом месте и любой позе все они умеют как никто, особенно когда их не грызут внутренние страхи и застарелая боль… Очень много оправданий можно найти, когда единственная цель – остаться. Джин тихо бормочет ругательства, волоча из дома подушку. Аккуратно пристраивает ее в изголовье кресла, укладывая на нее голову уснувшего макнэ, и старательно укутывает парочку в плед, уделяя особое внимание ногам. — Пусть жрет свое дерьмо и не отсвечивает, да? Кажется, так ты говорил. – В голосе Джуна спокойная насмешка, вернувшийся в дом Джин дергается от неожиданности, видя силуэт в темной гостиной. И раздраженно вздыхает, разуваясь, шлепая мимо спокойного лидера к холодильнику. — Ты бы видел, как он спит. – Цедит он, наливая воду в высокий стакан. – Он как всегда про Тэ подумал, про себя забыл. Я не хочу завтра слушать, как у него шея затекла, он меня и так заебал. — Ну конечно. – Джун тихо смеется, оставляя на его плече легкий поцелуй. – Пошли спать, Джин-и. Я никому не скажу, как ты их любишь.