Пока не стало поздно

— …А потом я замедляю дорожку, иду по ней, вытираю ебало полотенчиком, спотыкаюсь – и лечу этим самым ебалом прямо в рога. – Шунхван, которого мир знает как Пикбоя, выглядит грустным и преданным собственной беговой дорожкой, пока остальные рыдают от смеха. На лбу Шунхвана - синяя тень после плотного знакомства с тренажером, а на лице – вселенское разочарование в друзьях, которые гиенят, напрочь отказываясь сочувствовать жертве спорта. Единственный, кто не ржет над другом – Тэхен. Но его никто не винит: Тэхен не смеется уже полгода. Тэхен молча улыбается, но в его глазах сочувствие – после пережитого он стал по-другому воспринимать боль, которую испытывают близкие. Друзья стараются не тревожить его своими проблемами, потому что макнэ вуга-сквада тут же кутает пострадавшего в свою нежность. И готов выпрыгнуть из кожи, чтобы хоть ненадолго унять чужую тоску. Сегодня их тусовка обосновалась в уютной гостиной Соджуна, а среди гостей Богом – раньше он появлялся очень редко, Соджун тихо посмеивается про себя, прекрасно понимая причину возросшей любви к их компании. Состояние Тэхена его тревожит уже не первый месяц: видеть друга практически уничтоженным ему больно физически. Хочется обнять его, укутать в любовь и спрятать от мира. Хочется вырядиться в костюм сосиски, чтобы услышать его спокойный искренний смех… Но больше всего хочется поймать Чонгука за шиворот и отполировать его ебалом беговую дорожку Пикбоя. Он бы давно это сделал, если бы был уверен, что это хоть как-то поможет Тэхену. Но он далеко не дурак. И знает, что другу нужно совсем другое. То, с чем ему не поможет никто. Тэхен сидит в углу дивана, свернувшись уютным клубком. В его руках бутылка слабоалкоголки, его окружают друзья, в гостиной – атмосфера спокойного веселья, и он почти счастлив сейчас, слушая их шутливые перепалки и истории со съемочных площадок. Расслабляясь в тепле знакомой обстановки и старательно блокируя в памяти воспоминания о прошлых вечерах в доме Соджуна. Никогда раньше он не пил в этом доме слабоалкоголку. Потому что за ним приезжал Чонгук. И он мог позволить себе роскошь накидаться любым вискарем – зная, что его поймают на подлете и усадят в салон, насквозь пропитанный ароматом знакомой туалетной воды. Предварительно забрав с сидения, на которое он заваливается, коробку с клубникой, купленной в магазине по дороге. — Тэ, может по вискарику? – Хеншик в отпуске из армии буквально на пару дней, ему очень нужна компания, но Тэхен качает головой с виноватой улыбкой – пить нельзя, алкоголь убивает его наповал, он слишком мало спит, чтобы противостоять. А превращаться на глазах у друзей в икающее нечто он сегодня не планирует: одно дело, когда Чонгук, матерясь, транспортирует его до кровати как редчайший китайский фарфор. И совсем другое – идти к такси самому. А потом глотать слезы на заднем сидении, тупо пялясь в летящий за окном пейзаж. — Как у вас? – Вопрос срывается с губ машинально, Соджун ненавидит себя, но слишком поздно: тишину в гостиной уже можно резать ножом. Тэхен жмет плечами: друзья знают о его личной жизни все. Они были рядом, когда он ломался от боли и пытался избавиться от ненормального влечения, они стояли за плечом, когда он искал в себе смелость для сближения с парнем, и они приняли их в семью, не задавая вопросов. Сейчас эти вопросы повисли в густой тишине. А он все так же не знает, что говорить. — Ты должен двигаться дальше. – Тэхен молча улыбается, он от Богома ничего другого не ждал. Сегодня, очевидно, Богом станет голосом его уязвленной гордости. А Тэхен достаточно сильно ненавидит себя, чтобы ненавидеть попутно и этот голос – говорящий, впрочем, очень логичные и адекватные вещи. Голос, с которым он много месяцев спорит в своей голове. — Чтобы двигаться дальше, нужны направления. – Шунхван спокойно жмет плечами, когда на него устремляются взгляды всех присутствующих. – Надо сказать себе: "окей, это пройденный этап". Тогда вот это место, где ты стоишь, превращается в полосу старта. А до тех пор это как чистилище. Тэхен молча кивает: друг прав. Место, в котором он варится, действительно чистилище. И только его проблема, что он считал его адом. В аду он был бы, если бы Чонгук не считал себя виноватым. Если бы смотрел на Чимина с обожанием и заботой… Если бы следил за ним так, как всю жизнь следит за самим Тэхеном – пытаясь облегчить его жизнь и заполнить ее любовью. Но Чонгук смотрит не на Чимина. А Тэхен – проходит испытание болью и верой, чтобы либо обрести, либо отпустить. — Возвращаться нельзя. – За эту категоричность Тэхен готов Богому врезать, потому что друг говорит его собственными словами, пусть и звучащими только в голове. – Если дать слабину, такое будет повторяться постоянно. Ты никогда не сможешь быть в нем уверен, Тэ. Тогда какой в этом смысл? Другое дело я, - читается между фраз, и Тэхену становится смешно. Он действительно слишком наивен, в чем-то Чонгук прав, называя его невинным. Он был уверен, что они с Богомом дружат, пока на островах "друг" не перебазировался на его кровать среди ночи, и не прижался так, что Тэхен замер истуканом. Чонгук же смотрит на мир по-другому, он видит его сквозь призму здорового эгоизма и собственничества, он всегда воспринимал Богома как соперника. Но только в ту ночь Тэхен понял, почему. — Зачем эти сложности? – Хеншик не нашел компанию и накачивается вискариком в одиночку, но мыслить здраво это ему не мешает. – Вы превращаете ситуацию в драму, которая не нужна. Тэ должен мыслить как эгоист. Ему с Гуком хорошо? Хорошо. Изменит? Идет нахуй. Не изменит? Молодец, может остаться и служить. — Так тоже нельзя. – Тэхен благодарен Соджуну, потому что слова Хеншика больно царапают изнутри, несмотря на всю правоту сказанного. - Отношения это не армия, Хен, ты вспомнишь, когда вернешься. — Нельзя войти дважды в одну реку. – Богом опять прав, пусть Тэхен и ненавидит его сейчас за точки над i. Именно эту фразу он повторяет себе, когда желание прижаться к Чонгуку сжигает здравый смысл и становится невыносимым… Когда проваливается в темные глаза, которые смотрят в душу с мучительным вопросом, застывшим в искрящейся радужке. — Ты гонишь, какая нахуй одна река? – Шунхван смотрит на Богома, как на идиота, Тэхен удивленно замирает. – Это уже совершенно другая река. Посмотри, как изменился Тэ, Чон тоже стал совсем другой. В такой реке они еще не были. Эти старые истины хуйня, бро. Мы меняемся каждый день, каждый наш шаг меняет реку. Прошлое не вернешь, ну и нахер не надо! Будущее намного интереснее. Друзья углубляются в спор о старых истинах, которые срочно надо переписать. А Тэхен машинально протягивает руку, отбирая у Хеншика вискарь. И глотает, не задумываясь. Пытаясь уложить в голове простые слова Шунхвана. Пару фраз, которые никогда не приходили ему в голову, несмотря на их логичность. Когда нужно разъезжаться, Тэхен лежит на плече Хеншика, окутанный его объятиями, и отказывается шевелиться. Мысль о такси вызывает тошноту, но оставаться у Соджуна он не собирается – он видел, как друг все время отвлекается на телефон. Видел нежную улыбку на его губах. — Я тебя отвезу. – Богом ничего не пил, и терпеливо стоит над Тэхеном. Не рискуя, впрочем, протягивать руки: Хеншик трезв, несмотря на выпитый вискарь, и не выглядит готовым так просто отдать Тэ, который пригрелся в его объятиях. — Нет нужды. – Соджун усмехается. – Я уже вызвал машину. Тэхен расцеловал бы друга, если бы это было ему нужно, но Соджун лишь смеется, видя все по его глазам, и мягко отрывает его от Хеншика, помогая одеться. Из квартиры они выходят все вместе, трогательно поддерживая друг друга. Тэхену очень не хочется расставаться, но завтра у него целый день танцевальной практики, и он даже думать не хочет, как убьется на ней после сегодняшнего возлияния. Думать о такси он тоже отказывается, но темень уже густеет внутри: он никогда не привыкнет к чужим машинам. Уж лучше не пить и ездить самому. Пустая предрассветная улица встречает их прохладной свежестью и черным мерседесом, который крадется по дороге сытой кошкой. Тэхен каменеет, не ощущая холода, который пробирается под легкий свитер: дежавю накрывает с убойной силой, сейчас из машины должен выйти Чонгук и скривиться, демонстративно помахав рукой перед носом… Чонгук действительно выходит из машины, но руками не машет. Он неотрывно смотрит вперед, Тэхен с запоздалой обидой понимает, что не на него, но потом к нему доходит. И он с трудом сдерживает смех, делая шаг и запинаясь на бровке: Чонгук смотрит на Богома как королевская кобра, гипнотизируя взглядом и всем видом вопя: «мое!». Чонгук ловит его, прижимая к себе, обвивая рукой талию и заставляя уткнуться носом в плечо, пахнущее родными духами. Процедура приветствия-прощания с друзьями проходит как в тумане – его не отпускают, приходится ограничиться улыбкой, пока Чонгук, держа его по-прежнему крепко, раскланивается с парнями. Лишь попрощавшись, Чон мягко подталкивает его к дверям. — В коробку не сядь. – Напутствие он понимает плохо, открывая дверцу… Замирая. Во все глаза глядя на клубнику, пригревшуюся на пассажирском сидении. — Мытая? – Тэхен догадывается, что выглядит глупым и счастливым, по мягким, снисходительным улыбкам друзей. — Да. – Чонгук в черном и фонит плохо скрытой агрессией. Это выглядит смешно, учитывая, что он минимум на два года младше всех присутствующих. Но никто не смеется: макнэ как граната с выдернутой чекой, а очутиться в эпицентре взрыва желания нет ни у кого. Даже у Богома: он отступает на шаг с улыбкой, в которой нет понимания. Лишь скрытое предупреждение и обещание встретиться совсем скоро. Тэхен устраивается в салоне, закидывая в рот сладкую ягоду, растекаясь по сидению и прикрывая глаза: клубника как раз то, что надо, она унимает похмелье и растущую жажду. Думать, что здесь делает Чонгук, не хочется, да и нет смысла: он поблагодарит Соджуна позже. Когда они встретятся более тесным кругом, чем сегодня. Чонгук усаживается в салон, отъезжая, Тэхен машет на прощание и снова ныряет в свою коробку, выискивая ягоды побольше. Говорить не хочется, в мозге вертятся на повторе слова Шунхвана, он примеряет на себя его философию и понимает, что друг прав: он действительно очень изменился. Но предавший Чонгук изменился тоже, он стал в разы сильнее и серьезнее, и теперь только от Тэхена зависит, найдут ли они вход в новую реку. Чонгук молчит. Пустая дорога наматывается на колеса темной изолентой, кажется, будто пространство за ними сжимается и исчезает в мареве, мерцающем неверными огнями фонарей. Хочется сказать очень много, но горло пережато спазмом: Тэхен родной и теплый, он совсем рядом, поедает свою клубнику, не глядя на дорогу, как делал десятки раз до этого, и спугнуть миг страшно до чертиков. Ведь сейчас можно прикинуться, что все в порядке. Что он не проебал их близость, как последний баран, и не допустил ошибку, которая обошлась так невыносимо дорого обоим… Нервы сдают на очередном светофоре, он и так молчал полдороги. До дома Тэ остается всего ничего, а ему так много нужно сказать – он ничего не говорил, ухаживая за поломанным возлюбленным, не смел отягощать его состояние своими отчаянными попытками сблизиться, и благодарил богов за то, что Тэ вернул его в свою постель. Пусть даже на время, и лишь в качестве друга. — Тэ. — М? – Тэхен жует клубнику и выглядит умиротворенным. Чонгук давно не видел его таким, душу рвут противоречивые желания: не ломать возлюбленному картинку, довезти до дома и сдать на руки охраннику. Или наплевать на правила, въехать в пустой парк и сжать в объятиях, зацеловав каждую линию этого невыносимо прекрасного лица. Стянуть штаны, все равно этот ремень нихрена не держит, и отсосать, согнувшись на сидении в три погибели, как в их счастливом прошлом… Или хотя бы поговорить. Он пошел бы по первому варианту, он любит Тэхена слишком сильно и привык уважать его настроения. Но в его кармане – телефон, а в нем - лаконичное сообщение Соджуна, а значит, придется следовать третьему варианту. «Забери Тэхена. Облажаешься – сожру». И ведь сожрет. Чонгук ни секунды не сомневается. Поддержка хена дает уверенность: он уважает Соджуна как собственного старшего брата, он знает, как высоко его ценит Тэ и совершенно с ним солидарен. Именно поэтому рискует открыть рот, трогаясь на зеленый: он ведет очень аккуратно и мягко, чтобы нетрезвого возлюбленного не развезло еще больше. — Я скучаю, Тэ. – Выбирать слова нет ни сил, ни желания, он очень устал. Особенно когда старший, поправившись, свалил в свою квартиру, оставив его неприкаянно слоняться по общаге: в свою квартиру он ездить отказывается. В ее стенах осталось слишком много боли. — Гуки… — Я скучаю как бешеный, я не могу так больше. – Чонгук не особенно выбирает слова, он знает, что Тэхен знает его досконально, изнутри и снаружи. И поймет все, что он пытается донести. – Пожалуйста, пусти меня ближе. Хоть чуть-чуть. Я без тебя сдохну. — Хорошо, - Тэхен отвечает, не думая, сжимая крепче коробку с клубникой. Чонгук смотрит в его сторону, отрываясь от дороги, на его чертах немое удивление, но Тэхен лишь улыбается: он ничем не рискует. Им действительно пора немного ближе познакомиться с водами новой реки. — Это хорошо. То есть, спасибо. Я… Эм. - Чонгук мучительно подбирает слова, он был готов к монологу о своих грехах, но никак не к спокойствию Тэ, который одним коротким словом вернул его в свое личное пространство. — Гуки. – Тэхен звучит тихо и спокойно, Чонгук нервно сглатывает – он совершенно не уверен, что может сейчас снова посмотреть в любимое лицо. Оказывается, в лицо и не надо – Тэхен раскрывает ладонь. И Чонгуку остается только одно: отпустить рычаг, в который он бездумно вцепился, и взять эту ладонь, сплетая пальцы… Чонгук улыбается, сжимая любимую кисть, ощущая, как внутри расправляется что-то, долгие месяцы скукоженно жавшееся в груди. Оно пульсирует и теплеет, распространяя в вены щекочущие искры – наверное, это состояние называют бабочками в животе, у него такое было после их первого осознанного поцелуя. Когда он обрел возлюбленного, это ощущение не исчезло, лишь сменило диапазон излучения. Оно свернулось внутри пушистым комком, даря спокойную уверенность в том, что он лучший на планете – иначе почему идеальный Тэхен выбрал именно его? Но улыбка примерзает к губам в тот самый миг, когда он смотрит на дорогу перед собой, крепче сжимая в ладони любимые пальцы. Визг тормозов бьет по ушам оглушающе громко, машина, вылетевшая на красный свет, врезается в контейнеровоз, тут же превращаясь в уродливый комок железа. Но Чонгуку плевать на погибшего из легковушки, потому что потерявший управление грузовик разворачивается буквально впоперек, скользя по трассе в их сторону. А водитель ничего не может сделать – потому что кабина грузовика волочится за контейнером, уже ничем не управляя. Чонгук глухо выдыхает, вырывая пальцы из руки Тэхена. Лихорадочно просчитывая варианты, и с ужасом понимая, что их нет – с одной стороны отбойник, вдоль которого скользит кабина. С другой – тротуар, на который он попросту не протиснется между деревьями… Чон не раз слышал, что в такие мгновения перед глазами должна пронестись вся жизнь. Он должен успеть за это время поскорбеть, пожалеть родителей, теряющих сына, проклясть водителя легковушки (ему уже все равно), даже погоревать о несправедливости мироздания. На деле же он не успевает ничего – драма, которая отпечатывается на подкорке каленым железом, разворачивается в сотые доли секунды. Этого хватает лишь на то, чтобы выкрутить руль вправо до отказа, выжимая газ. Подставляя левый бок машины под удар, молясь, что «Мерседес» оправдает свою миллионную стоимость, и укрывая собой оглушенного, потерянного в происходящем Тэхена. Скрежет металла отдается во внутренностях агонией, машину отбрасывает назад… И все заканчивается. Даже подушки безопасности не срабатывают. Чонгук тут же распрямляется – ему нужна картинка, адреналин кипит в крови, доводя чуткость органов до состояния хищника на охоте. Картинка ему нравится: волочась по дороге, контейнеровоз зацепился хвостом за фонарь на тротуаре, и тот с натужным скрипом, наклонившись, но замедлил продвижение бешеной груды металла, которая окончательно остановилась, врезавшись в бок их машины. Но облегчение, охватившее Чона, недолговечно: он слышит крики людей и вой сирены, и отрывает от своего свитера судорожно сжатые пальцы Тэхена. — Ты в порядке? – Он берет в ладони бледное лицо, бездумно покрывая его поцелуями. – Все хорошо? — Зачем ты это сделал. – Глаза у Тэхена черные, зрачок топит радужку, и Чонгук тонет в этой бездне, кипящей непонятными эмоциями, вырываясь из плена с трудом. — Не сейчас. – Чонгук нашаривает на заднем сидении рюкзак, за секунду добывая из него безразмерную худи и бейсболку, напяливая ее на голову возлюбленного. – Уходи за дом и вызови такси. Я позвоню менеджеру. Скорее, Тэ, тут сейчас будет толпа. — Я не пойду. Чонгук улыбается, когда Тэхен снова вцепляется в его рукава, и на секунду прислоняется лбом к его холодному лбу, медленно выдыхая. Ему до боли, до крика не хочется отпускать Тэхена, внутри он бьется в истерике и истошно кричит от пережитого ужаса, ему хочется спрятаться в любимых руках и позволить себе раствориться в спокойствии старшего. Но у них нет на это права, никогда его не было, у них контракт и договора, ставки слишком высоки, даже если высшие силы минуту назад спасли их от гибели… — Я люблю тебя, слышишь? Люблю. А теперь включи голову. Тэхен замирает в его ладонях, каменеет, а в следующий миг – целует. Медленно, нежно, передавая часть своих сил. И выскальзывает из салона, пряча руки в карманы, а лицо - в вороте худи. Он растворяется в тенях тротуара за пару секунд, и Чонгук позволяет себе расслабиться, откинувшись на сидении. Потереть руками лицо и проглотить комок колючей обиды на свою идиотскую жизнь. Пережитый шок отпускает медленно, по частям, сначала начинают трястись руки: набрать номер менеджера удается с трудом, телефон выскальзывает из пальцев. На моменте, когда он слышит сонный голос, отказывают уже и голосовые связки. — Я в аварию попал. – Тихо хрипит он. — Сейчас буду. – Чонгук роняет телефон под ноги и корчится на сидении, обхватив руками голову. Бездумно глядя перед собой и заставляя себя собраться: сейчас к нему добегут полиция и зеваки, ему нужно быть сильным, нужно объяснить менеджеру, что он делал на трассе в это время суток, рассказать о случившемся, проследить, чтобы его лицо не попало на камеры… Главное, что они живы. Главное, что он жив. Тэхен сидит в темном переулке прямо на асфальте и смотрит вперед, не моргая. Он не видит Чонгука за тонированными стеклами, но прекрасно знает, в каком он сейчас состоянии, и хочется выть, срывая голос, царапать покрытие и биться головой о стены – потому что он должен быть сейчас с ним. Должен разделить с ним эту ношу, Гук не должен разруливать все это один, он даже не виноват ни в чем – это его, Тэхена, вина, что он поперся к Соджуну. Он ненавидит сейчас свою реальность, ненавидит рамки, в которые их загнало общество, ненавидит даже фанаток – потому что прекрасно понимает, какой ад разверзнется, если в новостях они будут фигурировать вместе. Он понимает, что поступил правильно, иначе санкции компании станут жестче, а он должен защитить Гука, но видит Бог, сейчас ему до боли, до воя нужно тепло его тела. Нужно хотя бы один-единственный раз быть рядом, когда Чонгуку плохо, ну разве он просит так много? Неужели он не заслужил право просто сжимать его руку, когда в лицо тыкают камерами, снимая каждый миг боли? Он стирает слезы, текущие по щекам, и находит в себе силы подняться: менеджер уже бежит к машине, которую окружили зеваки с телефонами, сейчас он должен быть осторожен как никогда… Он продолжит выть дома. Когда будет уверен, что не подставляет обоих, околачиваясь рядом с местом аварии. Чонгук ищет Тэхена взглядом, лишь появляясь на пороге офиса, а когда находит, криво улыбается: старший бледный до синевы, под глазами – черные тени, и Чонгук уверен, что Тэ не спал ни секунды. Он сам не лучше: с места аварии его отпустили быстро, его вины в случившемся не было, разве что обругали за идиотское поведение на дороге, которое могло стоить ему жизни. В общаге мозг полоскал Чимин – его трясло так, что стакан стучал о зубы, Юнги пришлось почти силой отпаивать впечатлительного друга. Самого Чонгука тоже накачали успокоительным, но оно помогло лишь добраться до кровати и рухнуть на нее, прикрыв глаза: Чонгук смог бы уснуть, если бы был вжат в любимую грудь. Если бы слушал размеренный ритм сердца, которое сегодня не остановилось лишь чудом. Тэхен кивает еле заметно, исчезая за поворотом – и Чонгук идет туда, независимо сунув руки в карманы, перешучиваясь с ребятами и старательно игнорируя взгляд оператора: он идет в туалет, можно ему обойтись без сопровождения? Тэхен ждет его в закутке, Чонгук делает шаг – и замирает неподвижно, всматриваясь в темную бездну его глаз. Воспоминания накатывают океанической волной: Тэхен уже ждал его вот так, прячась, как вор, когда они были в Чили несколько лет назад. Чонгук до сих пор помнит свинцовую усталость, затопившую тело, помнит, как глухо билось сердце прямо в висках, оставляя во рту металлический привкус, помнит, как чудом не свалился прямо на сцене. И помнит, как полз к Тэ, едва переставляя ноги и растрачивая последние крохи сил – ему было жизненно необходимо дойти. Потому что Тэ был всем, что было важно. Но тогда Тэхен был хоть и напуган, но спокоен. Кутал его в нежность и зацеловывал тело – компания даже позволила им остаться вместе на целую ночь. Сейчас же возлюбленный замер гитарной струной, он натянут каждым нервом, и Чонгук не знает, что говорить, чтобы Тэ не рванул прямо в его руках, полосуя до крови… Погруженный в подбор правильных слов, он делает лишь один шаг. А потом Тэхен срывается с места, в секунду преодолевая расстояние, и бросает его спиной в стену тупика, накрывая собой. Чонгук послушно прячет руки на его талии под расстегнутой кофтой, и сжимается в компактный комочек, стремясь вжаться в родное тепло каждой клеткой. Ощущая, как накрывают его горло идеальные пальцы, и прикрывая глаза: он любит, когда Тэ держит его так. Любит, когда эти пальцы сжимаются сильнее, перекрывая дыхание за мгновение до оргазма, и когда нежно поглаживают, скользя по родинкам. Сейчас эти пальцы не гладят и не сжимают, они фиксируют, не давая повернуть голову, избежать взгляда почерневших глаз. И Чонгук послушно смотрит, ощущая, как стихает истерика, что перемалывала внутренности. Пропитываясь близостью теплого тела до кончиков волос. — Зачем ты это сделал? – Тэхен очень тихо рычит, Чонгук с трудом сдерживает стон: он прижат к мускулистой груди и каждым нервом чувствует вибрацию, что в ней рождается. Мысли разбегаются испуганными тараканами, а член рвется из штанов, не особенно помогая думать: он хочет Тэхена до боли, до крика отчаяния, он нужен на физиологическом уровне, просто чтобы понять: авария в прошлом, а возлюбленный здесь, теплый и живой. — Сделал что? – Чонгук пытается податься ближе, уткнуться носом в пульсирующую жилку на его шее, но пальцы сжимаются крепче, а черные глаза смотрят прямо в мозг, высверливая дыру. — Ты подставился. Чонгук хмурится, не понимая вопроса. Сжимая крепче стройную талию, оглаживая ее и уговаривая себя не тянуться ладонями вниз. — Ты должен был повернуть машину другой стороной! – Яростно шипит Тэхен, и Чонгук смотрит на возлюбленного, удивленно замирая. Не веря своим ушам. — Ты совсем ебанулся? А если бы ты погиб? — А лучше самому погибнуть? — Тэ, ты все, что у меня есть. – Чонгук не понимает, почему должен говорить вслух совершенно очевидные вещи. – Я все равно без тебя не смогу, какой мне смысл выживать? Тэхен моргает, словно не понимая, но Чонгук ощущает, как спадает напряжение, кипящее в стройном теле, даже пальцы на его шее теплеют. Он делает новую попытку придвинуться – Тэхен не протестует, ладонь скользит по шее, накрывая затылок, и Чонгук с наслаждением вжимается лицом в любимую ключицу, прикрывая глаза. Позволяя себе роскошь расслабиться. — Умрешь за меня? – Голос звучит очень глухо, Чонгук не совсем понимает причину, лишь вжимается крепче, боясь, что оторвут. — А ты не знал? – Он не паясничает и не драматизирует, он действительно к этому готов в любой момент, и не понимает, что в этом особенного. В его мире это не жертва и не повод им восхищаться, это вынужденная мера слабака – шанс уйти красиво, защищая любовь, а не прыгать с высотки, когда жизнь превратится в бесконечную пытку одиночеством. Тэхен другой, он сильный, он сможет выжить без него – уже смог, выбросил его за пределы своей реальности и начал строить новую жизнь. А Чонгук – приполз в эту жизнь на коленях, моля о праве остаться хотя бы на периферии. Тэхен шевелится, отрывая его от себя, Чонгук неуверенно упирается: он еще не готов потерять тепло возлюбленного, вчерашний день еще не отпустил нервы окончательно. Но в карих глазах напротив ласковая улыбка, и Чонгук замирает, когда Тэхен берет в ладони его лицо. Поцелуй глубокий, но нежный и аккуратный, они на работе и не могут позволить себе роскошь сверкать покрасневшими губами. Отрываться от Тэхена приходится с огромным трудом, буквально переступая через себя, в этот миг кипящей в нем злостью можно убить, кажется, всех узников Азкабана. — Ты свободен вечером? – Тэхен покрывает мягкими поцелуями его лицо, Чонгук удовлетворенно плавится в этой ласке, едва не урча вслух. — А что? — Хочу пригласить тебя в гости. Чонгук замирает в его руках как от удара током, недоверчиво всматриваясь в красивое лицо: Тэхен довольно щурится и улыбается, встречая его взгляд. Но тут же морщится, пошевелившись, и Чонгук поспешно разжимает руки: он даже не заметил, с какой силой вцепился в теплое тело после этих слов. — Тэ? Это «да»? – Голос хрипит и срывается, он вообще не верит, что произносит вслух этот вопрос. Тэхен же в ответ закатывает глаза, а потом тихо смеется, коротко целуя его в нос и заставляя моргнуть. — Это как минимум «я подумаю».