Обмануть судьбу

Три дня в замке царил этакий вооруженный нейтралитет. Я ходил везде, разве что к комнатам хозяина не стал подниматься, чтобы лишний раз не встречаться с ним. Зато нашел за кухней лестницу на третий этаж. Судя по всему, когда-то там жили слуги, а теперь все покрыто пылью и паутиной. Выше был чердак, но там даже старых вещей не нашлось: голое пространство и все. А вот под лестницей обнаружилась дверца, ведущая в подвал, где стояла странная установка, снабжающая замок теплом. Я все гадал, отчего в замке не холодно, если камины нигде, кроме хозяйских покоев, не горят, а все решалось просто: магия! В подвале стояла громадная бандура, похожая на гибрид печи и камина, с частично прикрытой решеткой передней стенкой. От нее отходило множество труб, разносивших тепло по замку, в «печи» лежали пять камней, похожих на серый мрамор, на которых были выбиты руны огня и тепла. Я узнал их по той книжице, которая припрятана в моих вещах. Приблизившись к этой конструкции, я ощутил не просто тепло, а самый настоящий жар, так что стоять рядом с магической печкой было совершенно невозможно. На второй день безделья молчаливый голем поманил меня за собой, когда я закончил обедать на кухне, и отвел на второй этаж в другое крыло, показав библиотеку. Книг оказалось много, но к некоторым шкафам подойти было невозможно, мешал воздушный щит или экран, или как он тут назывался. Главное, что руки не ощущали препятствия, глаза ничего не видели, а шагнуть за невидимую черту не представлялось никакой возможности. Но мне и того, что имелось в открытом доступе, хватало, помогая скрасить одиночество в промежутках между готовкой, потом я решил заняться стиркой. Стыдно сказать, но чистое белье у меня закончилось, просить кого-то постирать или искать прачку… Легче постирать самому, нужно было только найти где. Разрешение спрашивать не стал, но примерно прикинул, что прачечная должна располагаться в районе кухни, но со входом со двора, по крайней мере, я читал о таком. Для выхода на двор пришлось залезть в сундук, припрятанный в комнате голема, и позаимствовать собственные сапоги. Прачечная действительно нашлась быстро, там имелись лохани для стирки, банки с жидким мылом и содой, посреди прачечной стоял огромный чан с низкими бортиками, литров на двести-триста, не меньше, на стационарной подставке. Под ним разжигался огонь, можно было кипятить воду, забирая горячую и подливая холодную по мере необходимости. И кстати, размер чана примерно такой же, как та деревянная бочка, которая для мытья слуг. Можно было бы и ванну импровизированную принять, а то греть воду в кастрюле и наскоро ополаскиваться в тазике мне надоело, но при мысли, что нужно будет оттащить не меньше дюжины ведер кипятка в ту помывочную, желание понежиться в теплой водичке значительно уменьшилось. Все-таки водопровод, да еще и с котельной, – это ярчайшее достижение цивилизации. Эти маги замок обогреть додумались, а до горячего водопровода — не смогли. Все магией, да магией, а о простом народе никто не думает. Хотя нет, дома у Юлиэно горячая вода из крана шла. Значит, это только мне с замком не повезло? Интересно, а сам Таорор купается как? Ему слуга воду таскает или он её магией греет? Я бы поставил на второе, но идти и требовать воду для себя мне наглости не хватит. Придется по старинке. Повздыхав немного над судьбой несчастного меня, пошел было обратно на кухню, чтобы подогреть себе кастрюлю с водой для постирушки, но залип у обитой железом двери возле прачечной. Любопытство сгубило много кошек и я, скорее всего, исключением не буду. По крайней мере, пройти мимо и не сунуть туда нос я не смог. Дверь оказалась не заперта, я вошел в большое помещение с двумя узкими окнами и ахнул. Это была мастерская горшечника. Гончарный круг у окна, шкафы для готовой посуды, стол рабочий со стопкой старых, но чистых отрезов ткани и рабочими инструментами в ящичке, печь для обжига у входа справа, с трубой выведена наружу. Чаны для подготовки глины стояли вдоль стены, перемежаясь большими деревянными ящиками. В ящики я сразу сунулся, благо, они заперты не были. В ящиках на подстилке из крупных опилок лежали куски высушенной глины. Красная, белая, серая, желтая, голубая, жирная и постная — на все вкусы, только бери и делай. Я гладил эти глыбки глины, представляя себе, что именно могу из нее сделать, и только что слюной не исходил. Сколько я тут — всего ничего — а руки так истосковались по работе, не передать. Но прежде чем что-то сотворить, нужно было глину подготовить. Замахиваться на все и сразу не стал, взял немного белой глины, разбил её деревянным молотком на кусочки размером с грецкий орех, потом перетер через специальное сито, загрузил полученную массу в деревянную бадью и залил водой, за которой специально сбегал к колодцу. Пока тащил воду, отметил, что уже вечер, солнце село, но оставить работу не мог. Хорошенько размешав глину, полюбовался на дело рук своих и остался доволен. Завтра нужно еще немного потрудиться, размять, убирая лишнюю воду, и можно будет с ней работать. Что бы такого сделать для начала? Ух, фантазия сразу разыгралась, но я решил начинать с малого. Чашку сделаю и блюдце, а там поглядим. Выйдя из мастерской вдохнул ночной воздух и… застыл, испуганно отступив в тень. Возле колодца, отчетливо видимого в свете полной луны, стоял обнаженный мужчина. Не узнать Таорора было невозможно. Даже в ночи его сильное, в меру накачанное тело приковывало взгляд. Можете мне поверить как скульптору, а уроки анатомии для нас были обязательны, такой образчик мужественности и самцовости еще нужно поискать. Между тем Таорор вытащил из колодца ведро воды и… вылил его на себя, даже не крякнув, а ведь вода там была ледяная, сам только что в ней плескался, знаю. Я бы орал вовсю, если меня такой водичкой окатили, а он… А он еще одно ведро достал и вновь облился. Потом махнул головой, аки пес стряхивающий воду, и задрал голову вверх, словно нежась в лунных лучах, и тут я понял, что нужно валить. И не потому, что подглядывал за хозяином замка, с которым я, мягко говоря, не дружу, а потому что это зрелище не оставило меня равнодушным, о чем явственно свидетельствовал «бугор» в штанах. Сбежать удалось незаметно, зато в своей комнате я дал волю чувствам и своей правой руке. Стыдно? Очень, но из песни слов не выкинешь, а из памяти такое видение не сотрешь. Мало того, Таорор мне еще и ночью снился, словно он подходил со спины, обнимал, жарко-жарко так прижимал к себе и целовал в шею, медленно спускаясь губами ниже, а руки… О-о-о, никогда раньше не страдал мокрыми снами, а тут прямо беда. Пришлось с самого утра греть воду и заниматься стиркой, с нетерпением поглядывая в сторону двери, ведущей в мастерскую. Заодно я и постель свою простирнул, чтобы два раза не бегать. Я развешивал плоды своего труда на веревке, натянутой от стены к вкопанному в землю столбу, когда рядом нарисовался предмет моих ночных сновидений, и вопрос его я уже слышал, только немного в другой интерпретации: — Ты умеешь стирать? — Ага, умею, — я упорно отводил взгляд и старался сохранить невозмутимость, как мог. Но насколько хорошо у меня получалось, не скажу, поскольку перед глазами все время вставал его образ в лунном свете. Мокрое от воды тело, капельки влаги блестят, как драгоценные камешки, волосы струятся по спине… Оу… Я головой помотал, отгоняя слишком живой образ, а чтобы скрыть смущение, огрызнулся: — И готовить, и стирать, и посуду мыть, а еще умею мыть полы, вытирать пыль, резать, потрошить и ощипывать птицу, штопать одежду, топить печку и копать огород. Надо? — Нет, — Таорор отвернулся, неспешно возвращаясь в замок через дверь черного хода, — все это делает мой голем, причем молча, не раздражая меня своей глупостью. — Ах, глупостью! — сам не помню, как подхватил в руки таз, в котором вынес белье на улицу, и запустил его в спину Таорора. В следующую секунду я испугался, поняв, что натворил, но до кровопролития дело не дошло. Таорор извернулся так стремительно и ловко, словно костей в его теле нет и не было, и пущенный мной снаряд пролетел мимо, печально загрохотав при ударе о землю. — Твое счастье, что ошейник настроен на запрет покидать территорию замка, а не против покушения на жизнь, — голос Таорора был так же бесстрастен, как и его лицо. Он ушел, а я пальцы в замок сцепил, мне захотелось догнать его и огреть чем-нибудь тяжелым по башке, а потом еще и еще раз, пока с его лица не исчезнет выражение каменной статуи. — Сам дурак! — выкрикнул я, когда дверь за ним закрылась, и поспешил в мастерскую, желая как можно скорее начать подготовку глины к работе. Теперь я точно знал, что хочу сделать. Буду лепить его бюст. Хочу создать его лицо таким, каким оно было раньше, я ведь знал его из воспоминаний Юлиэно. Но если кто-нибудь спросил бы меня в тот момент — зачем? — я бы не ответил. Сам себя я убеждал в том, что хочу иметь под рукой «мальчика для битья» и, если нельзя будет стукнуть хозяина, тогда можно будет отыграться на его копии, глина все стерпит. У меня даже ладони засвербели от нетерпения. Только глины нужно больше, если хочу сделать лицо в натуральную величину. — Ничего, пока начну работу, а там вторая партия подойдет. И работа закипела, если это можно так назвать. С утра, наскоро позавтракав чем придется, я уходил в мастерскую. Про обед иногда забывал напрочь, на ужин приползал уставший, но довольный собой, причем теплый ужин меня неизменно дожидался на кухне под салфеткой. Значит, Таорор не так уж равнодушен ко мне, как хочет казаться. Голем сам готовить на меня не стал бы. У них для этого мозгов не хватит. Големы только исполняют приказы и больше ничего, а если Таорор приказал, значит… Вот тут я обрывал свои размышления, боясь зайти в такие дебри, из которых уже не выберусь. Не знаю, сколько прошло времени, потерялся я в работе, когда в замок явился гость. У меня как раз новая партия глины готовилась, я собирался пообедать, когда во двор влетел всадник. Он ловко соскочил с коня и повел его в конюшню, видимо, не первый раз приезжал в гости. Я задерживаться не стал, пошел на кухню, откуда вкусно пахло чем-то мясным. Голем как раз раскладывал по тарелкам рагу и собирал на поднос обед для хозяина и, судя по количеству посуды, гостя. Мне тоже перепала тарелка рагу и кусок еще теплого хлеба с маслом. — Фпафибо, — прошамкал я, впившись зубами в хлеб и пододвигая тарелку к себе. Знаю, что голему все равно, поблагодарил я его или нет, а вот мне — нет. Сказать «спасибо» не сложно, от меня не убудет. — Так-так-так, что это у нас тут? — кто-то радостный заглянул на кухню. — Все кашеваришь старая каменюка? Продолжая жевать, я оглянулся на вошедшего. Этакий кудряво-блондинистый ангел во плоти с классическими голубыми глазами и одет шикарно: кафтан с золотой вышивкой, плащ подбит изнутри рыжим мехом, то ли белка, то ли лиса, но ему идет, оттеняет благородную бледность. Он еще пару секунд улыбался, глядя на мое лицо, а потом улыбка сползла с его лица, блондинчик мертвенно побледнел, и даже губы посинели. — Юл… — он закашлялся, а потом прохрипел, едва переведя дыхание, — ты же умер. — С чего это? — я и сам бы закашлялся, если бы не успел проглотить то, что жевал. — Так… все знают. Граф Морэа наткнулся на разбойничью деревню, когда вас… убили. Он и разбойников перебил, и сообщение в магистратуру столичную отослал. А наемники, что его сопровождали, подтвердили… — Так вот почему он сказал, что искать не будут, — я понятливо покивал. В принципе, не худший вариант. Родители Юлиэно от меня отстанут, можно будет поискать свое место в этом мире, вот только как быть самому хозяину тела, когда он вернется? Впрочем, до этого события еще год, может, еще обойдется как-нибудь. Между тем голем, загрузившись посудой, отправился к хозяину, и блондинчик, испуганно оглянувшись на меня, ринулся за ним, едва на пятки не наступая. Было это забавно, если бы я его не «вспомнил» благодаря Юлиэно: Эртаил Мирс виконт Винд, мой жених. Поэтому возникает вопрос, чего он больше испугался, призрака или живого меня? Так-то на лицо он ничего, красавчик, но типаж не мой. Мне больше брюнеты нравятся. А вот послушать, о чем они будут говорить, хотелось. Очень хотелось! Наскоро дожевав свою порцию рагу, я запил её остывшим травяным напитком, его здесь использовали вместо чая, и ринулся наверх, решив, если меня обнаружат, сделаю вид, что шел в библиотеку. Гость с хозяином встретились в знакомой мне комнате. Дверь осталась приоткрыта, так что я, хоть и плохо, но мог слышать их разговор. Речь как раз шла обо мне. — …мне не сообщил? — голос блондинчика был полон праведного гнева. — Зачем? — Таорор был бесстрастен. — Чтобы я не вляпался, как сейчас. Он же всем растрезвонит, что я знал и не помог, не спас, не увез, и еще духи знают, в чем виноват. — Думаю, ему самому эта свадьба была не слишком интересна. За все время, что он здесь, Юли даже не пытался уговорить отпустить его, или еще как-то повлиять на свою судьбу. Несмотря на то, что его тошнит от одного моего вида. — Да ты же его не знаешь, он хитрый, как хорек. Только и ждет удобного случая, чтобы напасть. Сколько мы от него натерпелись… Ты же помнишь? Ты год в антимагических браслетах проходил благодаря ему. Хорошо, что совет академии тебя вообще не исключил, запечатав магию. — Помню. — Так почему же?.. — блондинчик буквально закипал. — Не спрашивай. — Пожалел, значит? Ты себя пожалеть должен был. Меня, в конце концов. Но не его! Я стоял, слушал, и так мне обидно стало. Я что, не человек? Меня жалеть не надо? Да и Юлиэно тоже не такая сволочь, каким его считает этот… жених. Дальше прислушиваться не стал, а тихо выскользнул из коридора, спустился вниз и затаился возле лестницы. Так Эртаил мимо меня точно не пройдет. Ждать пришлось недолго, около получаса. Когда же по лестнице застучали торопливые шаги, я шагнул наперерез гостю: — Поговорить надо. — Чтобы я с тобой разговаривал? — Эртаил скривился, но я не собирался упускать такой шанс разобраться хоть с одной проблемой. Юлиэно не хотел замуж? Так я это устрою раз и навсегда. По крайней мере, с этим женихом. — Или мы разговариваем, или я тебе устрою такую веселую жизнь, сто раз пожалеешь, что родился на свет. Пошли на кухню. Эртаил зашипел рассерженной гадюкой, но пошел. В кухне я поставил греться воду, чтобы заварить нам «чай», достал мед и присел напротив гостя, прикидывая с чего начать. — Прежде всего, замуж за тебя я не собираюсь, успокойся. А чтобы расставить все точки над «и», расскажи мне, как ты помнишь наше общение. А потом я расскажу тебе, как его помню я. — Точки над чем? — Эртаил недоуменно моргнул, и я только тогда понял, что в этом мире над буквами точки не ставят. Если нужно обозначить мягкость буквы, над ней рисуют галочку, а твердость — горизонтальную палочку. Пришлось быстро исправляться. — Палочки над буквами. Рассказывай. Быстрее начнешь, быстрее закончим. — Да что тут начинать? Ты с самого начала был той еще занозой. Следил за нами, вынюхивал, подглядывал, мы никак от тебя отделаться не могли. Лето было сущим кошмаром. Мы хотели побыть вдвоем, а ты… Да что тут говорить, — Эртаил махнул рукой. — А теперь твой отец подсуетился, и я должен взять тебя в мужья, видеть тебя не могу. — А теперь, я расскажу, как было дело с точки зрения Юл… меня. Меня, младшего и в общем-то ненужного отпрыска, отправили на лето к дяде, брату матери, одиноко живущему на южной границе. Причин такого поступка родителей я не знаю, но догадываюсь, что они рассчитывали на благосклонность бездетного мужчины, однако не сложилось. И вот я, пятилетний мальчишка, оказался в чужом имении, с незнакомыми людьми и дядей, одиноким холостяком. Там даже игрушек не было, не говоря о детях, с которыми можно было общаться. Не знаю, почему дядя согласился на мое присутствие в имении, но меня он не особо жаловал, так что я предпочитал ходить на реку, благо, до нее пять минут бегом. Я встретил на реке двух мальчишек и захотел подружиться. Делал все, чтобы понравиться. Носил вкусности, таскал книги и все, о чем просили те мальчишки, и даже не понимал, что они надо мной просто насмехались. Постепенно их шутки становились все злее. Мне, например, могли кинуть в молоко горький перец, заменить сладкое на соленое или накидать жуков за шиворот, я уже молчу про колючки в обуви. Юл… Я плакал в подушку, но терпел, потому что одному было еще хуже. А вы… Как по-твоему, понравилось мне, когда вы, заманив меня в лес, якобы желая показать поляну с земляникой, утопили в землю мои ноги по щиколотку и умчались весело смеясь, а мне пришлось руками откапываться, чтобы уйти? Я до самой темноты провозился, поранил пальцы, у меня до сих пор пара шрамов остались. Я продемонстрировал те самые шрамы, о которых говорил. Эртаил хотел что-то сказать, но я поднял ладонь, прося его еще немного помолчать, а сам налил нам чаю с медом. Очень уж горло пересохло от долгого разговора. — Когда я пришел домой, была уже глубокая ночь. Дядя первым делом выпорол меня розгами, а потом поинтересовался, где я был. Я рассказал все. Вас ведь тогда первый раз наказали, верно? Это дядя рассказал все вашим родителям. Потом мы снова встретились на реке. И что вы сделали, когда я попытался поговорить? Столкнули меня в воду с мостика. А я плавать не умел. Чудом выплыл. Хотя за этот случай могу сказать вам спасибо. Дядя меня еще раз наказал, за то, что вещи испортил, но с тех пор я умею плавать. Потом были ямы, прикрытые иллюзией, падая в которые я ранил себя и рвал одежду. Магические петли, спотыкаясь о которые я мог повиснуть вниз головой. И все же я упорно бегал за вами, надеясь завоевать вашу дружбу. И каждый раз, получая наказание, рассказывал правду о том, как все произошло. Лето закончилось, меня забрали родители, чтобы на следующий год вернуть снова к дяде. И вновь все пошло по накатанной. Последней каплей стало то, что вы натравили на меня ручного ястреба. Показать шрамы на плечах? Чтобы продемонстрировать их на голове, мне придется побриться налысо. Специально вы это сделали или нечаянно, неважно теперь. И я рассказал все, что слышал от вас, про ваши тайники и тайные занятия магией, а еще про то, что вы целовались. С тех пор я стал вам мстить, как мог, смотрел, слушал и рассказывал. Только кто виноват в том, что все так обернулось? Я? Или вы? — Все было не так. Это было… Не так, — Эртаил открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. — Не так? А как? Чьи были идеи с розыгрышами и шутками надо мной? Твои? Не думаю. Ты всегда был ведомым, влюбленным мальчишкой. Вартиор был зачинщиком и заводилой, я прав? А еще именно он натравил на Юл… на меня своего брата, но это привело к намного большим проблемам, чем он рассчитывал, верно? Таорора наказали? Как? — Его на год заковали в антимагические браслеты, — Эртаил хмуро смотрел на меня, прожигая взглядом. — Ты не маг и не можешь знать, каково это, лишиться магии, пусть и на короткое время. Нас с Вартом лишали несколько раз, хоть и ненадолго, когда ты рассказывал о наших тайных занятиях магией. Таорора ругали, ведь мы пользовались его книгами и записями, но сильно не наказывали, а потом… Год — это очень много. Хуже только пожизненное лишение магии. Такие долго не живут. Выгорают. Варт очень переживал за брата. И да, ты прав, я любил его. И сейчас люблю, даже понимая, что он, возможно, никогда не любил меня, и шансов быть вместе у нас не было. Потом погибли их родители, и Тар как наследник стал его опекуном. Дальше была академия магии, Варт был одним из лучших, несмотря на то, что мы с ним малые универсалы. А когда началась война, мы входили в свиту принца. В бою… Варт погиб, закрыв своим телом принца. Тар выжил, но получил ожог, искалечивший его лицо. Подробности теперь не важны, но с тех пор он поставил на себе крест, закрылся в этом замке, распустил всех слуг, оставив при себе только голема, и отказывается отсюда уезжать. Я единственный, кто навещает его в замке, но Тар меня лишь терпит. Он винит себя в смерти Варта, потому что не успел всего на секунду. Он убивает себя. — И это по-прежнему не твое дело, трепло! — грозный рык остановившегося в дверях Таорора заставил нас вздрогнуть. — Свои обязательства я выполню. Юли останется в моем замке до Дня Перелома Зимы, а ты… чтоб ноги твоей здесь не было. Вон! Эртаил сбежал быстро, а я остался, но почему-то страха во мне не было. Я медленно встал из-за стола, допил остывший «чай», а потом, неспешно проходя мимо посторонившегося Таорора, произнес: — Меня не тошнит от твоего вида. Меня тошнит от вида крови. А потом… сам от себя такого не ожидал, честное слово, но я вдруг ухватил его за шею обеими руками, заставляя чуть пригнуться (Таорор был почти на голову выше), и поцеловал. В губы. Жадно. С языком. После чего бегом устремился к себе в комнату, понимая, что обалдевший от моей выходки Таорор за мной не пойдет. Гордость не позволит.