Я не она, я хуже

*четырнадцать лет назад* — Дамблдор, Вы хотите оставить ребенка этим людям? Я целый день за ними наблюдала, это худшие маглы из всех, кого я знаю, — Макгонагалл едва сдерживала слезы, смотря на бедного ребенка. — Они единственные родные ему люди. — Ну да, зачем брать меня в счет?! — презрительно хмыкнула юная девушка. Её синие глаза горели огнем и готовы были сжечь Дамблдора даже за мысль отдать Гарри мерзкой Петунье и её мужу. Волосы цвета шоколада спускались кудряшками по плечам, тонкая талия была обтянута черным долгим платьем с корсетом и ровной юбкой с вырезом на ноге. Девушка стояла со скрещенными руками на груди и с ненавистью смотрела на Дамблдора. — Вэнди, милая, ты же совсем юная, тебе будет сложно, — с мягкой улыбкой сказал Альбус, тем самым заставив девушку ещё сильнее злиться. — По закону я совершеннолетняя, и двадцать — это достаточно для воспитания ребенка! — зло произнесла Вэнди и, подойдя ближе к ребенку, посмотрела в такие родные глаза сестры. — Ему так будет лучше. — С мерзкими Дурслями? Дамблдор, как Вы можете быть директором Хогвартса? — прошипела Вэнди, взяв маленького Гарри на руки. — Дамблдор, Вэнди права, она может стать его опекуном. Она же его крестная, и деньгами не обделена, да и намного лучше Дурслей! Макгонагалл знала Вэнди как умную и очень сильную духом девушку. В Хогвартсе она всегда была искренней и очень доброй, хоть и часто бывала у директора из-за ссор с другими факультетами. Чаще всего она ссорилась с Гриффиндором, хоть Минерва до сих пор не понимает, как девочка с Рейвенкло и Слизерин могли подружиться, а с Гриффиндором она враждовала. — Мое решение окончательное, и если кто-то попытается взять над мальчиком опеку, то я сделаю всё, чтобы его она больше не увидела. Достаточно рассказать министерству о выходках её матери! — Дамблдор не любил напрямую шантажировать людей, но с мисс Эванс по-другому бы не получилось. Как бы ни пытался Дамблдор с её первого года учебы в Хогвартсе как-то манипулировать девочкой или заслужить её доверие, это было невозможно. Увы, девушка была, да и есть, слишком умная и рассудительная. — Как низко, директор! — хмыкнула она, укутывая малыша в свою мантию, чтобы он не простыл. Ей хотелось разрыдаться от мысли, что её названный сын будет жить с этими уродами, но она была бессильна. Впервые она это ощутила так сильно. — Ну да, оставить ребенка на холодном пороге на хрен знает сколько времени — это нормально! — зарычала я, прочитав согревающее заклятие и подложив незаметно в подол мантии, которой укутала малыша, записку. *** Проснувшись утром, Петунья как всегда вышла, чтобы полить газон, но, открыв двери, она застыла от шока: на пороге лежал малыш в пледе и в какой-то черной накидке. — Боже мой… — прошептала Петунья, взяв малыша на руки. Она позвала мужа и поставила ребенка на диван в гостиной. — Чей он может быть? — хмуро спросил Вернон. — У него её глаза, — хрипло проговорила женщина. Заметив две записки, прочитала одну из них. Они узнали, что малыша зовут Гарри и что сестра Петуньи умерла вчера вечером. «Сдадите ребенка в детский дом или он у вас умрет — я сама лично закопаю вас на заднем дворе вашего дома. PS. С ненавистью, Вэнди Эванс» — Мерзкое отродье! — прошипела Петунья, порвав записку на мелкие кусочки и выбросив её в горящий камин. *** — Сегодня они приезжают, сегодня я увижу Крама! — с самого утра Рон только и говорит о турнире и приезде учеников, а в особенности о Краме, что уже начинало бесить Гарри. — Итак, перед появлением двух школ я хотел представить вам вашего нового учителя по ЗОТИ, Вэнди Эванс! Услышав фамилию матери, Гарри застыл от удивления и уставился на дверь, в которую зашла молодая на вид женщина с высоким хвостом. Темные волосы были в крупных локонах, синие глаза смотрели уверенно и холодно, бордовое платье в пол красиво обвивало талию женщины, а плечи были открыты, тем самым показывая красивые ключицы. Прямой походкой с высоко поднятой головой она подошла к учительскому столу и села около Снейпа, который с шоком и растерянностью смотрел на нового профессора. Гарри не мог не заметить хоть и маленькое, но сходство во внешности с его матерью, что пробуждало надежду, что кроме Дурслей у него есть ещё родной человек.