наваждение

      Несколько дней прошло с того момента, когда Ева одержала маленькую победу. Не то, чтобы сблизиться с Нурланом было для неё некой целью, к которой она стремилась, но давно желаемое, томящееся чувство удовлетворения было, наконец, чуть восполнено. И пусть он не ответил на её сообщение, не пытался как-то связаться с ней после произошедшего, она была в какой-то мере довольна и, возможно, даже счастлива, ведь ей все-таки удалось как-то сблизиться с ним и получить ответную реакцию.       Она вспоминала тот момент, кажется, каждую секунду свободного времени. Она помнила его запах и тяжелое, сбивчивое дыхание, чуть дрожащие от напряжения руки и холодные губы, так уверенно подчиняющие её. От каждой подобной мысли «бабочки» в её животе устраивали целый бунт, а в голове возникали тысячи концовок этого момента, если бы им не помешали. Всё это будто подпитывало её, пока они не виделись и даже никак не взаимодействовали, но чем больше проходило времени, тем чаще она задумывалась о том, не было ли это ошибкой. Для него.       Для неё всё ещё было ясно: она помешана на нём и даже не хочет от этого избавляться. Это было похоже на некую форму мазохизма — Еве будто бы нравилось существовать в роли ненужной, отвергнутой женщины, ей будто бы нравилось страдать и быть униженной кем-то, хотя подобного с ней и не случалось, к счастью. Но ей было больно-приятно думать о своей «несчастности», хоть и понимать, что это глупо, нелепо и нездорово.       И все-таки она была нужна и желанна, и от этого осознания ей не было неприятно — наоборот, Ева жила этим и терпеливо ждала момента, когда это, наконец, станет ясно точно.       Очередной день не был особенным, наполненным какими-то важными событиями и лишними мыслями, — она каждый раз ожидала чего-то особенного, из ряда вон выходящего, но она поняла, что сегодня именно тот самый день, когда в дверь её квартиры несильно, но уверенно постучали.       Ева не посмотрела в глазок, зная, что за дверью стоит Нурлан. Кажется, это было его фишкой, появляться тихо и неожиданно — он не предупреждал о своём визите, будто бы зная, что его ждут. Он и сам ждал, пусть нетерпеливо и с волнением, того, когда сам решиться сделать этот шаг навстречу чему-то неизвестному, волнующему, пусть неправильному, но такому желанному.       Они смотрят друг на друга молча, не улыбаясь, и, кажется, без всяких эмоций, будто бы в их груди не стучит бешено сердце и не подкашиваются от волнения ноги. У них расширены зрачки, будто они оба употребили что-то запрещенное перед их встречей, и с каждой секундой сбивается дыхание.       — Может ты меня пустишь уже? Или будем через порог друг на друга пялиться? — мужчина не выдерживает напряжения, будь оно секусуальное или совершенно обычное.       — Прости, — Ева смущенно улыбается, шире открывая дверь и запуская Нурлана в квартиру. — Хочешь выпить? — и не дожидаясь ответа, который последовал сразу же после, направляется на кухню к холодильнику, чтобы достать вино, которое всегда было припасено.       Он следит за каждым её движением, пока её взгляд не направлен на него, пытается угадать её эмоции, мысли, желания, просто смотря на её лицо, которое, однако, не выражало ничего, и это его несколько пугало. Он уже было подумал, что она его не ждала, что все произошедшее до этого было только в его воображении и на самом деле она не понимает, зачем он пришёл, но отступать уже не было смысла и не было сил больше терпеть, думать, вспоминать о ней и о том, что между ними было.       Хотя на самом же деле между ними не было ничего, кроме ебучего наваждения.       Ева неторопливо достаёт бокалы и разливает по ним темно-красную жидкость. В это время Нурлан останавливается в дверях на кухню, не зная, что делать — сесть или о чем-то заговорить, но не спускает с неё глаз, скользя по ней взглядом, и внутренне понимая, что все, что сейчас происходит, не закончится ничем хорошим для них обоих.       Она протягивает ему бокал и открыто смотрит в глаза, будто хочет понять, что именно ему от неё нужно, при этом прекрасно это зная. Он берёт вино из её рук, намеренно прикасаясь к её тонким пальцам, и следит за её реакцией. Она улыбается.       — Скажешь тост? — спрашивает она, опираясь о кухонную тумбу и стараясь не выдать волнение, нарастающее с каждом секундой.       — Ты правда сейчас хочешь произнести тост? — усмехается он скорее нервно, нежели от забавности ситуации. — Хорошо, — Нурлан опускает голову, мысленно перебирая слова, которые бы звучали уместно сейчас, но, как на зло, в голову не приходит ничего, кроме как послать всё к чертям и поцеловать её.       — Нет, — Ева тоже мягко усмехается. — Но ты ведь знаешь, что я хочу, — она, будто бы читая его мысли, буквально выдавливает из себя эту фразу и хочет провалиться сквозь землю, но желание близости так велико, что оно перекрывает все остальные чувства. — И если ты здесь, то… ты хочешь того же...       — Блять, — раздраженно выплевывает мужчина и, резко ставя свой бокал на стол, в два шага преодолевает расстояние между ними, буквально вырывает вино из её рук и, обхватывая женское лицо руками, прижимается к мягким губам своими, чуть грубоватыми.       Его руки опускаются чуть ниже, на шею, а тело теснее прижимается к её. Нурлан невольно почти вдавливает её в кухонную тумбу и углубляет поцелуй, наслаждаясь её полной взаимностью. Ева отвечает охотно, тут же обхватывая его торс и чуть сжимая, будто прощупывая почву, и улыбается сквозь поцелуй, осознавая, что это действительность — он здесь и целует её по-настоящему, гладит пальцами шею и прижимается торсом, — это не игра воображения и даже не сон.       Сабуров не сдерживает грубого стона, когда ощущает её руку на своей ширинке, и нехотя отрывается от женских губ, заглядывая Еве в глаза. На мгновение он видит в них осуждение, лукавство, но тут же забывается, чувствуя очередную волну ласки от нежных рук.

***

      В темноте многие чувствуют себя более уверенно и свободно, когда они обнажены, когда соприкасаются телами, ласкают друг друга или доставляют удовольствие себе. Будто в темноте можно скрыться, спрятаться от внешнего мира, но ведь от внутреннего никуда не убежишь. Скрыться от себя самого невозможно. Побороть свой страх, стеснение, дрожь в теле, потные ладони — вполне реально, но убежать от голоса своей совести, заставить замолчать внутренний голос с моральными наставлениями — очень непросто. И только очень сильное чувство, будь то любовь, ненависть, радость, волнение, возбуждение, страсть, могут заставить человека на какое-то время заглушить мечущуюся в голове совесть, и дать этому чувству одержать верх.       Темноту в комнате разбавлял лунный свет, сводобно входивший через окно, за ним же буквально завывал ветер и, казалось, стонал в унисон девушке. С её потрескавшихся губ срывался почти непрекращающийся возглас, пока её не заткнули требовательным и немного грубым поцелуем, будто мужчину это раздражало, хотя на самом деле это только подливало масло в и так уже ярко разгоревшийся огонь.       Она чувствует, как шею сжимает сильная мужская рука и улыбается сквозь поцелуй, сильнее поддаваясь бедрами вперед. Мужчина начинает чаще дышать и, прекратив поцелуй, но прижавшись своим лбом к её, закрывает глаза, наращивая темп.       — Кончи в меня, — шепчет она и смотрит в тёмные глаза, взглянувшие на неё с непониманием и каплей ужаса. — Не думай, просто кончи, — она говорит ещё тише, ощущая как мужские пальцы на её шее начинают давить сильнее.       Его на секунду повергло в шок от её слов — известно, что случается, когда не пользуешься контрацептивами и не успеваешь «вытащить», а это, какими бы цветами жизни ни были дети, было бы худшим развитием событий. Однако он знал, что она далеко не глупая, и по ней не скажешь, что она не знает, что делает.       Он доверяет ей, и терпеть уже больше не может, делая несколько последних движений. Ева улыбается от наслаждения слышать его довольный, протяжный стон, сливающийся с гортанным почти что рычанием. Нурлан уткнулся носом в её шею, тяжело дыша и чуть дрожа от настигшего оргазма, и удержался от того, чтобы не оставить на нежной коже ещё один красный след.       — Уже поздно, — говорит Ева, выпуская руку из мягких черных волос мужчины и проведя по его щеке подушечками пальцев, встает с кровати.       — Хочешь, чтобы я ушёл? — Нурлан вопросительно поднимает брови и, кажется, он недоволен её словами.       — Ты понимаешь, что я имею в виду, — девушка надевает белье, не смотря на него, в то время как казах не отводит от неё взгляда. — Не хочу, чтобы тебе задавали лишние вопросы.       Нурлан чуть раздраженно закатывает глаза и тяжело вздыхает. Хоть он и понимает, что Ева права, ему не нравится, когда его пытаются будто чему-то научить - он и так всё прекрасно понимает. И она это понимала, но внутренняя сука каждый раз заставляла сказать ему что-нибудь такое, что напомнило бы о том, что она не единственная женщина в его жизни, и вовсе не главная, что у него есть дела важнее, чем проводить ночь с любовницей, а затем нервно придумать оправдания для жены, как бы отвратительно это не звучало. Ей не нравилось думать, что она — любовница, но это не отменяло факта, что так и есть.       — Ева, — он устало поднялся и сел на кровати, наблюдая за тем, как она одевается, — мы договорились не говорить об этом больше, — он пытался поймать её взгляд, но она упорно не хотела на него смотреть, будто бы стыдилась произошедшего.       — Да, прости, — она, наконец, встречается своим взглядом с его и виновато улыбается, понимая, что снова ведёт себя глупо, — будешь кофе? — Ева присаживается рядом и, тепло улыбнувшись, оставляет легкий поцелуй в уголке его губ.       Взгляд Сабурова смягчился и уголки губ медленно поползли вверх. Он коротко кивнул и ответил девушке тем же, при этом нежно погладив по плечу.       Казалось, они были вполне счастливы и довольны жизнью, пока Ева не ушла на кухню, а Нурлан не остался в комнате один, пока оба не оказались наедине со своими мыслями. С их лиц исчезли лёгкие улыбки и малейшее чувство удовлетворения. Их место заняли мысли, волнующие и тревожные, приходящие время от времени каждый день, а иногда не покидающие их совсем.       Постоянный диссонанс. Они оба чувствовали, что их отношения были ненормальными, неправильными, что это были и не отношения вовсе, а всего лишь фикция, некая видимость, чтобы оградиться от неких обстоятельств, вызывающих дискомфорт. Все чаще каждый из них чувствовал, что будь они вместе или порознь, они бы все равно причиняли бы друг другу разочарование и боль. И оба понимали, что когда-нибудь скрывать это больше не получится. Возможно, все, что произошло между ними, было большой глупой ошибкой, однако мысль об этом каждый старался в себе подавить, лишь бы не чувствовать вины и не ощущать себя курсом дерьма.       Но сейчас, пока тревожность и чувство вины покоились где-то на втором плане, на первом плане были абсолютный комфорт друг с другом и смутные нежные чувства, которые легко можно спутать с влюблённостью.