наваждение

      Нурлан смотрел, как Ева гримировала Рустама, пока тот что-то увлечённо рассказывал и смешил её, а она, с лёгкой улыбкой на тёмно-красных губах, неторопливо гримировала мужское лицо. Он думал, что она будто бы и не замечала его, не замечала его тяжёлого взгляда, направленного на неё в упор, не замечала желваки на его лице, проявляющиеся каждый раз, когда она в очередной раз смеялась вместе с его коллегой. Будто он стал ей больше неинтересен — она получила то, что хотела, и теперь её цель — не он. По крайней мере, так ему казалось.       Он видел то, что хотел видеть. А хотел он избавиться от постоянного чувства волнения, от постоянного страха, что все на самом деле всё знают и просто делают вид, что ничего не происходит, от страха потерять самое дорогое, что у него есть — семью. Он хотел избавиться от тягостного присутствия её в своей жизни, но совсем не хотел наблюдать за тем, как она мила и любезна с кем-то другим, а не с ним.       Сабуров никогда не думал, что он такой собственник. Даже когда ему тягостна и мучительна связь с ней, даже когда она и не принадлежит ему целиком, он должен быть уверен в том, что её взгляд всегда направлен только на него и ни на кого больше. Он понимал, что это ужасно эгоистично и неправильно, учитывая, что он сам не свободен и вряд ли будем таковым, но справиться с этим удушающим чувством ревности он не мог.       — Кстати, был тут в одном новом баре, — начал Рустал после очередной забавной истории, над которой Ева тихо посмеивалась. — Не хочешь сходить как-нибудь?       Рептилоид выглядел довольно неуверенно и взволнованно, будто несколькими секундами ранее не шутил и не веселил девушку. Сабуров резко поднял на них напряженный взгляд, будто и не старался до этого отвлечься, делая вид, что занят чем-то в телефоне. Он буквально почувствовал, как в груди что-то взорвалось, загорелось и тут же потухло, образовавшись в тяжелый, давящий комок злости.       — Да, хорошая идея, — непринужденно ответила Ева, легко улыбаясь и оставляя на лице парня последние штрихи. — Напиши мне, как будет свободное время, я постараюсь подстроиться.       Рустам довольно улыбнулся и поднялся с кресла, взглянув на себя в зеркало. Он поблагодарил её и сказал ещё пару слов, но Сабуров не слушал, изо всех сил стараясь не показать свои настоящие эмоции. А они вот-вот готовы были выйти наружу. Он только сильнее сжал челюсти и опустил глаза, лишь бы не выдать себя и свои чувства, казалось, так ясно проступившие на лице.       Рептилоид вышел из гримерки, и в помещении остались только они вдвоём. Однако Сабуров не торопился заговорить с ней. Не то, чтобы он не хотел выяснить причину её странного поведения, он просто не хотел сказать лишнего, повысить голос и дать понять, что ему не всё равно. Не здесь и не сейчас — сейчас не время, не место выяснять отношения, которых, на самом деле-то и нет, и не может быть.       — Хочешь что-то сказать? — легко говорит Ева, будто пытаясь вывести его на те самые эмоции, так яростно охватившие его, что, казалось, они уже физически ощущаются в воздухе, спирая дыхание и учащая пульс.       — А что ты хочешь услышать? — мужчина вдруг смотрит на неё так, будто ничего не произошло, будто ему глубоко похуй на неё и на всё, что сейчас произошло. — Если ты хотела вывести меня на эмоции, то поздравляю, у тебя получилось, — он натянуто улыбнулся, надеясь смягчить свой тон и продолжить играть роль похуиста, но, как назло, получилось только хуже — он звучал зло и даже враждебно.       Еву буквально затрясло от его слов, а точнее от того, как он это сказал. Она даже не знала, радоваться ей, ведь у неё действительно получилось всколыхнуть в нём нечто такое, что показало его истинные чувства, или бояться, потому что его охватила не ревность, как она предполагала, а самая настоящая ярость.       Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, когда наблюдала за тем, как он встаёт со своего места и направляется к ней. Она знала, что он не сделает ничего, что причинило бы ей боль, или заставило сожалеть о поступках и ранее сказанных словах, но волнение всё же охватило её с ног до головы вместе с сильным желанием, и она готова была просто потерять сознание, если бы не мужские руки, грубовато схватившие её за талию.       Нурлан правда старался держаться. Он изо всех сил пытался не то чтобы не смотреть на неё здесь, в рабочей обстановке, когда вокруг слишком много лишних глаз, он не хотел даже думать о ней. Но когда она постоянно мелькает перед глазами, даже ненамеренно, дотрагивается его кожи и волос, хотя это её работа, и, чёрт возьми, бывает милой, пусть специально или просто так, с другими, на это невозможно не обратить внимание. Невозможно сдержать демона внутри себя и не быть к ней равнодушным.       Лишь мгновение потребовалось, чтобы наплевать на внутренние правила и принципы. Лишь пары секунд хватило, чтобы он не сдержался и поддался искушению.       Ева увернулась буквально за долю секунды от так желаемого поцелуя. Она хотела этого, очень хотела, потому что готова была делать это постоянно, даже в мыслях, даже на расстоянии, но, как бы глупо это ни было, алая помада была на её губах не просто так. Она знала, что может ожидать её после этой провокации, и сука внутри её торжественно захлопала в ладоши. Так держать!       — Тебе пора на сцену, — и не отрывая взгляд от его потемневших глаз, девушка почти с усилием убрала его руки с её тела и отошла на пару шагов назад.       Ева внутренне сжалась от его взгляда, раздраженного и яростного, но вида не показала. Он так сильно сжал челюсти, что ей показалось, что она слышала скрежет зубов, и её спасло только то, что Тамби внезапно заглянул в гримерную, чтобы позвать казаха на съемку.

***

      — Ты, блять, издеваешься надо мной? — низкий мужской голос сокрушал тишину, а ярость карих глаз прожигала её насквозь. — Я, кажется, уже говорил тебе, что мне эти игры нахуй не нужны! — его крики распространялись по всей квартире, но направлены были только на неё, в её безразличные, пустые, ничего не выражающие глаза. — Чё ты смотришь на меня? Скажи уже что-нибудь! Чё ты хочешь?!       Сабурова редко можно было вывести из себя, но именно у Евы это отлично получалось, и она пользовалась этим. Она не всегда могла найти разумное объяснение своим поступкам, не могла найти и сейчас. Что её заставило спровоцировать его? Любовь, ревность, чувство собственничества, злость? Она не могла вполне объяснить это самой себе, а уж объяснить это возмущенному, вспыхнувшему от злости казаху было совсем невозможно.       На самом деле, ей было мало. Мало того, что он рядом, что он её, пусть и на время, пусть вдали от лишних глаз, но ей было мало. И Ева знала, что большего уже не будет, — он не будет с ней постоянно, он не будет её всегда, да и никогда не был таковым, и именно понимание его непринадлежности ей заставляет её делать такие вещи, которые либо оттолкнут его навсегда, либо привяжут к ней ещё сильнее. Но к чему именно это приведёт, она не знала. Ебучая лотерея.       — Не знаю, — она пожала плечами, смотря на него всё тем же пустым взглядом, будто ей всё равно, будто внутри неё не сжимается сердце от осознания, что всё катится к чертям.       — Чего ты хочешь, я не пойму? — всё также разрывающе-громко произносит мужчина, но уже с каплей усталости, потому что ему и правда уже невыносимо пробираться сквозь её стену, появившуюся так внезапно. — М? Что ты хочешь? Чтобы я всем рассказал о том, что между нами происходит? Чтобы я ушел от жены, бросил детей? — он следит за тем, как она мотает головой и злиться ещё больше. — Господи, Ева, пожалуйста, поговори со мной, иначе это не приведёт ни к чему хорошему.       Его тон говорит сам за себя. Он зол, раздражён, хочет поговорить и всё понять, что на самом деле она хочет. Но её лицо будто бы не выражает никаких эмоций, взгляд стеклянный и неподвижный, словно у куклы, и это нервирует его ещё больше. Она же просто устала от постоянных тяжёлых, угнетающих мыслей, что у неё даже не осталось эмоций, чтобы выразить их.       — Я хотела увидеть в тебе хоть что-то, любую эмоцию, которая бы показала мне, что ты на самом деле ко мне чувствуешь, — вдруг говорит Ева и делает два уверенных шага вперед, к нему ближе. — И я увидела. Но теперь не знаю, что с этим делать.       Она поняла — ему не всё равно. Но что это именно — страх потерять близкого человека или безмерное чувство собственничества, — она не знала и не могла спросить напрямую, боясь потерять его, даже если и не нужна ему вовсе.       — Ты хоть что-нибудь вообще знаешь? — зло усмехается он, но его взгляд тут же смягчается, когда он чувствует аромат знакомых цветочных духов, однако ненадолго. — Просто скажи, чего ты хочешь, Ева, и всё, — он тяжело выдыхает, и, чувствуя женскую руку на животе, которая медленно движется вниз, медленно опускает взгляд. — А-а… — он делает вид, что понимает, но в глазах виднеется нечто нехорошее. — Так вот, чего ты хочешь, — его рука опускается на оголенное женское плечо и медленно движется вверх, к шее, на которой учащенно пульсирует вена, а чёрные глаза неотрывно следят за ней, не давая опустить глаза.       Сабуров целует её грубо, так, как никогда раньше, не давая ей набрать воздуха, не задумываясь, что ей, возможно, больно от его почти что терзаний. Его будто бы захватили те злость и раздражение, которые она в нем вызвала, и он даже не думал о ней и её настоящих желаниях.       Нурлан резко развернул её спиной к себе и грубо наклонил на стол, придерживая за спину, будто бы та хотела вырваться. Ева же чувствовала себя куклой в его руках, она подчинялась всему, что он делал, не в силах возразить и даже сделать то, чего хотела она. А она не хотела ни-че-го, поэтому она просто поддалась ему, отдалась вся без остатка и позволила трахать себя, грубо и без каких-либо нежных чувств.       Он кончил довольно быстро. Кончил внутрь и оставался в ней, пока не отпустит. И только после этого он понял, что она не произнесла ни слова во время того, как он был в ней, она не стонала, не поддавалась ему навстречу и не делала ничего, что могло бы дать ему понять, что она хочет этого и ей хорошо. И после этого осознания, после нескольких минут наслаждения, пришло отвращение, конечно же, к самому себе.       Мужчина оделся, пока она в том же положении лежала на столе и, казалось, даже не дышала. Смотря на её покрасневшие ягодицы и бока, на растрепанные волосы, рассыпанные по влажной спине, он не знал, что делать. Что-то сказать? Помочь одеться? Извиниться? Но вместо всего этого, он просто скрылся в ванной, испугавшись самого себя и того, что он сделал.       Он ненавидел себя всё больше с каждой минутой, смотря на себя в зеркало и не понимая, как он мог так поступить с ней. Ещё больше его угнетала та мысль, что он просто сбежал, оставив её там одну, но и вернуться было сложно — он просто-напросто боялся даже посмотреть ей в глаза, а объясниться было будто просто невозможно. Оправдания его поступка не было и не могло быть.       Сабуров нашёл её на балконе. Ева сидела на складном стуле, поджав одну ногу под себя, и курила. Сильно затягивалась и медленно выпускала из лёгких дым, будто старалась прожечь в себе дыру, выкурить всё, что мешало спокойно жить. Казалось, будто бы с ней ничего и не произошло, — она не плакала и не сотрясалась в истерике, на её лице по-прежнему не было никаких эмоций. Она даже не взглянула на него, продолжая тупо смотреть на закатное солнце.       — Ева? — тихо, осторожно позвал он после того, как пару минут вглядывался в её безликое лицо и решался, наконец, с ней заговорить. — Если ты хочешь, чтобы я ушёл, просто кивни.       Но она отрицательно помотала головой. Потушила сигарету о подоконник и, перекинув бычок через окно балкона, продолжила смотреть на желто-голубое небо, будто была совсем одна. Нурлан сел перед ней на колени и спустя несколько секунд опустил голову на её колени, утыкаясь лбом в холодную нежную кожу. Ева не оттолкнула его, не почувствовала отвращения, а просто неторопливо, неуверенно опустила руку на его голову и зарылась пальцами в его волосы.       — Прости меня, — он смог выдавить из себя только это — чувство вины душило его так сильно, что он не мог говорить, да он и не знал, что можно сказать, когда поступил как последний кусок дерьма.       — Не надо, — Ева мотнула головой, пытаясь избавиться от комка в горле. — Зато теперь я понимаю, к чему это всё приведёт.       Ева чувствовала себя разбито, но не потому, что, казалось бы, довольно близкий человек взял её почти силой — нет, — она и сама не вполне понимала, хотела этого или нет. Она чувствовала себя разбито, потому что осознала всю тщетность их с Нурланом отношений. Всё, что они делают друг с другом — мучают, физически и морально. И если поначалу всё казалось какой-то глупой, несерьезной игрой, в которую они вот-вот наиграются, то теперь это было похоже на двойное самоубийство.       Произошедшее открыло глаза и Нурлану. Раньше он старался всеми способами абстрагироваться от лишних, угнетающих мыслей, старался подумать об этом позже и прекратить их встречи в ближайшее время, но теперь он ясно понимал, что больше так продолжаться не может. Они причиняют друг другу больше негативных эмоций, чем положительных. Их связь доставляет обоим больше проблем и душевных терзаний, чем чувства наслаждения и счастья.       В конце концов, они друг друга не любят. И лучше им будет порознь, чем вместе. Оба понимали это сейчас, но никто не решался заговорить — слишком много уже произошло за сегодняшний день, что на тяжёлые разговоры уже просто не осталось сил.       — Хочешь, наберу ванну? — тихо спрашивает Сабуров, неуверенно заглядывая в её глаза.       Он получает ответ и, бережно подхватив девушку на руки, несёт её в ванную комнату, где усаживает её на стиральную машину, включает воду и вновь возвращается к ней. Ева раздвигает колени, чтобы он смог подойти ближе, и, когда он понял, что от него хотят, обхватывает ладонями его запястья и, не смотря на него, говорит:       — Останься со мной сегодня в… — она хотела было продолжить фразу, но что-то её остановило, и она осеклась. — Пожалуйста.       — Хорошо, — мужчина не ожидал, что она всё ещё хочет видеть его, что ей не противно и что она может его терпеть, хотя даже он сам кое-как держится. — Я останусь, — он понял, что она хотела сказать, но не сказала, поэтому и согласился остаться, потому что это было в первый и в последний раз.       На самом деле, он никогда не оставался у неё на ночь. Ева сама всегда была против этого, аргументируя это волнением за него и их отношения с женой, хотя Нурлан иногда мог позволить себе не ночевать дома, когда Диана с детьми уезжали к её родителям. Сейчас же, когда между ними всё уже почти кончено, он не может ей отказать, да и не хочет — он чувствует огромную вину и, какими бы трудными не были их отношения, иногда рядом с ней ему было хорошо.       Когда ванная была наполовину полной, Нурлан добавил пену с ароматом кофе и корицы и хотел было выйти, но Ева ухватила его за плечо и попросила остаться. Она разделась, совершенно не стесняясь его присутствия, и, придерживаемая им за руку, погрузилась в тёплую, даже чуть горячую, воду. Сабуров опустился рядом с ванной, всё так же держа её за руку, и наблюдал за её спокойным, почти счастливым выражением лица.       Он подумал о том, почему так получилось, что они встретились друг с другом именно в этот период жизни, почему это не произошло раньше и почему произошло вообще. Но так и не нашёл ответа ни на один вопрос.       И смотря на влажную, раскрасневшуюся нежную кожу и наблюдая за её лёгким дыханием, он вдруг задался вопросом — а было ли это наваждением?