Тебя не вытравить из моей головы...

-На, надень. Федор кидает Осаму в руки свою серую домашнюю футболку. Дазай ловит ее, но продолжает упорно избегать зрительного контакта с Достоевским. -Если тебе нужны бинты, они в ванной, в шкафчике на третьей полке. Дазай заторможено кивает, на секунду поднимает на друга взгляд и юркает за дверь, торопясь сменить бинты и переодеться в сухое. Федор рвано выдыхает и оттягивает себя за волосы. Какой же это пиздец. А других слов больше и нет. Ладно, у него есть минут десять, чтобы вскипятить чайник, успокоиться и настроиться на серьезный разговор. Потому что Достоевский не хочет терять своего друга. Но если уж и падать в бездну, то вместе веселее. Шатен спускается на кухню, почти на автомате включает чайник и берет тряпку, дабы вытереть воду в прихожей. Сердце гулко стучит, даже перед глазами плывет. Все это время, наверное даже не один год, Осаму ходил на краю пропасти и был на грани самоубийства. А смог бы убить себя Достоевский? Нет. Нет, потому что он еще и трус. Даже если все в мире будет донельзя хреново, все смыслы жизни будут утеряны, Федор не сможет. Потому что духу ему не хватит наложить на себя руки. И кто, мать его, знает: хорошо это или плохо? Слышатся шаги по лестнице. Быстро же Осаму. -Садись. - приглашает Федор, разливая кипяток по кружкам. -Федь... Я истратил все бинты... -Да и пофиг. Сейчас меня они меньше всего волнуют. - махнул рукой Достоевский. Дазай чуть кивает и садится на стул. Пар от горячего чая поднимается вверх причудливыми белыми змейками. -Осаму... А... А как долго?... - решается спросить Федор, чуть отпивая из кружки. -Несколько лет. - безразлично отвечает Дазай. -Почему ты не сказал? Осаму хмурится, закусывает нижнюю губу почти до крови и наконец сдавлено произносит: -Испугался. Я думал... Я... Совершенно непрошенные слезы застилают глаза. Как давно он не плакал. Осаму спешно вытирает слезы, но подступают все новые и новые. И вот они уже струятся по щекам. Но Дазай не плачет. Выражение лица его остается таким же безразличным и хмурым. -И дурак ты. Ты мой самый первый друг, Осаму. Да, возможно я не совсем умею дружить, но точно знаю, что друзей в беде не бросают. Они сидят молча с минуту. Из глаз Дазая все так же льются слезы. Достоевский вздыхает, встает со своего места и подходит к другу. Тот поднимает на него взгляд и тоже приподнимается. -Я резал их потому что не знал, что делать. Я же лишний человек, Федь. - грустно усмехается Осаму, вытирая рукой остатки слез. Федору хочется крикнуть, чтобы он заткнулся и не говорил таких вещей. Ведь лишних людей в мире не бывает! -Замолчи. - отрывисто шепчет Достоевский Осаму в губы. Кожу бинтованного опаляет жар. -Нет, я ведь и вправду... - начинает Дазай. Но Федор не дает ему закончить и затыкает одним быстрым и действенным способом. Чуть подается вперед и их губы соприкасаются. И губы Дазая холодные и обветренные; губы Федора мягкие и тонкие. И этот поцелуй, как им кажется, вовсе не романтический. Это маленькое спасение для двух утопающих, это противоядие от смерти для Дазая и излечение от одиночества для Достоевского. Тонущие всегда цепляются друг за друга.