Targaryen Women

      С самого начала я тянулась к свету, который, казалось, отчаянно пытался убежать от меня.       Моя мать, как мне говорили, всю ночь лежала у моей колыбели, слушая, как её единственная дочь и последний ребёнок изо всех сил пытается дышать. У меня даже не было сил плакать, вся сила моего тощего тела была направлена на то, чтобы заставить сердце биться.       Все ждали, что Неведомый заберёт меня с собой. Иногда мне кажется, что, возможно, я, крошечная и почти бесчувственная, тоже ожидала смерти. Что я даже почувствовала присутствие Неведомого и был счастлива избавиться от боли.       Но я выжила, и с тех пор не знаю, кто меня преследует: Неведомый или я сама.       Когда я была ребёнком и смотрела на свои руки и ноги, похожие на ветки, или когда я была слишком слаба, чтобы встать с постели, или когда я плакала, потому что Эйгон называл меня мешком костей, ожидающим, когда его принесут к чужой двери, мой брат Эймон знал, как заставить меня улыбнуться. Он сжимал мою руку в своей и прижимался губами к костяшкам пальцев. Между маленькими и нежными поцелуями он бормотал:       — Нейрис — цветок ивы, Нейрис — мягкий выпавший снег, Нейрис — кроткий дракон, прыгающая Белая лань, скользящий Серебряный журавль, самое доброе сердце, которое когда-либо существовало.       Эймон был моим спутником почти во всём.       Я упражнялась на арфе, длинные тонкие пальцы перебирали ноты, а он читал стихи, которые я так любила. Он читал мне истории о рыцарях, магии и Детях Леса. Он говорил мне, что, став рыцарем, он будет путешествовать по всему миру, от Летних островов до Асшая, пока не найдёт лекарство от того, что мучило меня. Я либо смеялась, либо качала головой.       Придворные сплетничали, что я предпочитаю быть отшельницей, запертой в доме с моими книгами и без компании. Как будто я наслаждалась своей болезнью. Они ничего не понимали. Они не знали, каково это — подниматься по ступенькам, хватать ртом воздух и хвататься за стену, когда добираешься до конца. Они так и не научились есть, как воробей, откусывая самые нежные кусочки от самых маленьких порций, чтобы тебя не вырвало.       Иногда я представляла себе, что было бы, если бы у меня было другое тело, сильное и здоровое. Я могла бы танцевать всю ночь в Большом зале с Эймоном. Я могла бы научиться ездить верхом, не боясь упасть и разбить своё хрупкое тело о камни. Я могла бы покинуть Королевскую Гавань и посетить другое королевство. Быть принцессой Таргариенов, какой все хотели меня видеть.       Но единственный проблеск такого волнения, такой бесконечной возможности я получала, когда сидела и смотрела, как Эймон упражняется в фехтовании, пока я вышиваю.       — Когда-нибудь ты станешь великим рыцарем, — заметила я, когда он взмахнул мечом в особенно сильном взмахе.       — Для тебя, моя принцесса, — лукаво улыбнулся он. Я улыбнулась и снова опустила глаза к своей работе.       Если бы не Эймон, я бы наверняка отказалась от жизни. Но без моей религии жизнь была бы лишена надежды и смысла. Я каждый день перелистывала страницы «Семиконечной Звезды». Подобно тому, как некоторые мужчины не могли понять, как оставить свой меч, я держалась за эту книгу, как за спасательный круг, которым она была. Вся моя боль, каждая обида и страдание, которые предлагал мир, могли быть утешены и за них можно было ответить. Я не променяла бы найденный мною свет на силу десяти человек, ибо без веры даже самые богатые люди ослеплены и потеряны во тьме.       Моя вера и любовь Эймона поддерживали меня. Я была тщедушным ребёнком, который старался не быть слабым ребёнком, а затем превратился в очень стройную женщину. Я думаю, что рост слишком сильно потряс бы Вестерос, поэтому я осталась невысокой. Всё во мне было маленьким, от ступней до бедёр и груди, за исключением глаз, которые, по словам Эймона, были большими аметистами на лице, похожем на зимнюю луну. Пожалуй, я была самым бледным человеком в Королевской Гавани. Мой отец иногда говорил, что если я буду стоять с солнцем позади меня, то свет всё равно будет просвечивать сквозь меня, как будто меня там нет. Это был упрёк, но это заставило бы меня слегка улыбнуться, когда он не смотрел.       Впервые в моей жизни мужчины смотрели на меня с более чем отстранённым интересом. Они будут действовать или говорить вещи, которые были искусно разработаны, чтобы привлечь меня, но только заставят меня заикаться и краснеть прежде чем оправдываться.       Я была в Богороще, лежала под деревом прекрасным летним днем, когда Эймон нашёл меня.       — Я так и думал, что ты здесь, сестра, — сказал он и лёг рядом со мной так, что наши плечи соприкоснулись.       Я не сводила глаз с зелёных листьев, шелестящих наверху.       После нескольких минут дружеского молчания он заговорил:       — Знаешь, я никогда не понимал, почему тебе здесь так нравится. Это дерево для последователей Старых Богов, чтобы молиться им. Это святотатство, — поддразнил брат, — ересь. К счастью, это дерево — дуб, а не чардрево. Эти деревья — совсем другое дело, с их алыми кронами, призрачно-белой кожей и кровоточащими лицами.       — Семеро создали это дерево, — задумчиво ответила я, — как и чардрево. Интересно, почему?       Я почувствовала, как Эймон повернул голову и посмотрел на меня.       — Да. Интересно, — тихо пробормотал он.       Я поймала себя на том, что смотрю ему прямо в глаза, и наши лица оказались на расстоянии одного вздоха. Мы оба были неподвижны, как самые спокойные воды. Я снова посмотрела в небо, и Эймон сделал то же самое.       — Сын лорда Велариона опять приставал ко мне, — сказала я ему, нахмурившись, — так что я прячусь.       — Отец на это сказал бы: «Ты больше не ребенок, Нейрис. Ты должна принимать знаки внимания господина не только со скромностью, но и с учтивостью и обаянием».       — А что сказал бы ты? — спросила я.       Он тяжело вздохнул. И приподнялся на локтях, наклонился и посмотрел на меня добрыми фиалковыми глазами.       — Ты не можешь прятаться вечно, Нейрис, — мягко сказал он, — есть роль в истории, которую тебе суждено сыграть. Даже если ты думаешь, что нет, у тебя есть все силы, необходимые для этого.       — Я хочу покоя, — тихо сказала я, — это всё, о чём я прошу. Когда другие молятся о долгой жизни, истинной любви или славной удаче, я не осуждаю их за это. Но я никогда не смогу просить об этом Богов, если живу только по чистой милости. Даже если это означает, что я одна, я соглашусь на самые скромные средства и самую скромную жизнь — просто дайте мне мир.       Эймон нахмурился, и на его лице появилось страдальческое выражение.       — Мы не можем, — прошептал он в отчаянии, — я не могу.       Он наклонился и поцеловал меня.       Я вздрогнула, потрясённая, когда его губы мягко коснулись моих. Они были… мягкими, добрыми и чистыми. Я неуверенно прижалась губами к его губам, а затем растворилась в восхитительном ощущении. Наши руки были в серебристо-золотых волосах друг друга, когда мы двигались в чувственном единстве. Это было похоже на волшебство, о котором мы читали в сказках. Как поцелуй истинной любви. Именно так должны были целоваться принц и принцесса.       Он твой брат, — произнёс голос у меня в голове.       Задыхаясь, я оттолкнула Эймона и встала, чтобы пробежать несколько футов. Я прижала пальцы к влажным губам.       — Мне не следовало этого делать… Мы… это было неправильно, — пробормотала я, стоя к нему спиной. — Вера… верховный септон говорит, что…       — Мы Таргариены, — слабо произнёс он.       — Нет! — Я резко повернулась к нему лицом. Он выглядел несчастным, и его кулаки были сжаты по бокам. — Нет. Мы не можем. Я не могу. Разве ты не видишь этого? Разве ты не видишь, что я не создана для этого? Эймон… Если я потеряю тебя… Если бы тебя не было со мной, у меня бы ничего не было. Неважно, что думают люди, неважно, что я говорю, я действительно не хочу быть одна, поэтому мысль о том, чтобы потерять тебя… Но я просто не могу…       Я всхлипывала, хватая ртом воздух, как ребёнок. Со слезами на глазах он подошёл и крепко обнял меня за плечи. — Ты никогда не потеряешь меня, — поклялся он, когда я посмотрела на него, — пока ты жива, я буду рядом с тобой.       Он держал меня, пока я плакала в его тунику.       Вскоре после этого я попросила отца позволить мне стать септой.       — Ты родилась принцессой, — прорычал он, — и будешь жить как принцесса!       Мой отец был суровым и неумолимым человеком, но я всё ещё умоляла и проявляла страсть, как никогда раньше.       — Это самое благородное дело, которое ты можешь мне предложить. Я никогда больше ни в чём не буду нуждаться, — умоляла я, но он отрицательно качал головой.       Тем не менее мои надежды не исчезли полностью, пока отец не приказал обручить меня с Эйгоном, моим старшим братом.       Эйгон был самым красивым из моих братьев, самым обаятельным и самым лихим. Он также бесконечно оскорблял меня и пренебрегал моим присутствием. Когда наша мать, Ларра Рогаре, так затосковала по родному Лиссу, что покинула нашу семью, я была ещё слишком мала, чтобы помнить об этом. Но Эйгон был там; вся нежность в его сердце ушла вместе с ней обратно в Лисс, чтобы никто больше никогда её не увидел.       Это не означало, что он был бесчувственным. Эйгон чувствовал много вещей, и он не мог или не хотел остановить ни одну из них от контроля над ним. У него уже было много бастардов, и он не был особенно разборчив в зачатии новых — где бы они не появились. Он спал с аристократками, шлюхами, септами, пиратками, нищенками и танцовщицами. Он пил, пока не терял сознание, и охотился, пока солнце не заходило и его седельные сумки не наполнялись дичью. Он танцевал до тех пор, пока каждая дама не оказывалась в его объятиях, и продолжал ястребиную охоту до тех пор, пока птица не падала в изнеможении. И всё же Эйгон никогда не был удовлетворён. Он всегда жаждал большего.       Если я и должна была выйти замуж за брата, то уж точно не за Эйгона. Я думаю, что даже сам Эйгон спорил с отцом по этому поводу. Я точно знаю, что Эймон так и сделал.       Все доводы и мольбы были напрасны.       — Это для блага королевства, — твёрдо заявил отец, — для процветания нашей семьи.       Он не смотрел на меня, когда говорил это.       Я молча сносила все приготовления к свадьбе. Я даже не могла заставить себя посмотреть в зеркало, когда надевала свадебное платье. Я почувствовала онемение внутри, упав в ледяную воду. Я пыталась мыслить рационально — брак не самая худшая участь для женщины, и я, конечно, не буду исключением. Но я не могла совладать со странным страхом, который испытывала.       Моё лицо ничего не выражало, когда отец подвёл меня к верховному септону и моему жениху. Эйгон был одет великолепно, сверкая золотыми и серебряными одеждами. На взгляд незнакомца он был так же бесстрастен, как и я, но я видела холодный хищный взгляд. Я не думала, что сохраню спокойствие, если увижу лицо Эймона и не искала его в толпе.       Когда Эйгон, мой новый брат-муж, накинул мне на плечи наш семейный плащ, я молилась Семерым:       Пусть Отец не судит меня слишком строго,       Пусть Матерь простит этот кровосмесительный грех,       Пусть Воин и Кузнец даруют мне мужество,       Пусть Дева знает, что я предпочла бы почтить её память,       Пусть Старица укажет мне путь к мудрости,       А Неведомый — к Богу, которого я знаю лучше всех остальных и как всегда: я ничего не прошу. Пусть он возьмёт меня, как хочет. И когда хочет       Когда пришло время официального поцелуя мужа и жены, Эйгон схватил меня за талию и притянул к своей груди. Он страстно поцеловал меня, но в его поцелуе не было тепла. Это был всего лишь второй поцелуй в моей жизни. Моё лицо, должно быть, горело алым, и я чувствовала только унижение, когда двор ликовал, а Эйгон ухмылялся им. Мысль о том, что я буду знать только прикосновения моих собственных братьев, запоздало промелькнула у меня в голове.       Брат, возможно, и не хотел жениться на мне, но он не жалел денег на свой свадебный пир. Это было в соответствии с его предпочтениями: роскошно, соблазнительно и дико. Щедро разливалось богатое древесное вино, а сочные жареные кабаны и медовые окорока были обглоданы до костей. Танцоры, шуты, жонглёры и менестрели доводили гостей до исступлённого веселья. Всё вокруг меня было цветом, смехом и светом, но я редко поднимала глаза от стола, когда тщательно ела свою еду. Эйгон, казалось, не находил причин быть рядом со мной, он танцевал со всеми возможными женщинами, так что я была одна на протяжении всего пира.       Единственный раз моё безразличие было нарушено, когда я услышала женский крик. Я вскочила на ноги и увидел Эймона на земле рядом с Эйгоном. Встревоженные и растерянные люди расступились, образовав беспорядочный круг вокруг катящейся пары тел. Оба брата плевались и рычали, как звери, размахивали кулаками, брыкались ногами и пытались пригвоздить друг друга к каменному полу. Мой отец и другие, наконец, прорвались сквозь толпу зрителей, чтобы схватить принцев, не без того, чтобы не получить несколько ранений от перекрёстных ударов. К тому времени, как их оттащили друг от друга, у Эймона был разбит нос, плащ Эйгона был разорван, а их лица потемнели от синяков. Эймона насильно увели, но он успел только взглянуть в мою сторону. У меня перехватило дыхание от того, что я увидела на его лице, и я почти потеряла самообладание. Все замолчали, когда оставшийся принц сбросил руки, удерживавшие его.       Он огляделся вокруг и рассмеялся.       — Тост за моего брата, — он поднял стоявший рядом кубок, — за то, что помог моей крови должным образом уложить в постель мою жену, — он сделал паузу и повернулся ко мне с острой усмешкой, — и всех красавиц после.       Последовал нервный смех вежливых гостей и хриплый смех более пьяных.       Я снова села.       В конце концов, неизбежно, начались призывы к постельной церемонии. Эйгон с важным видом вышел из толпы и появился в поле зрения, по-мальчишески ухмыляясь. Я повернулась к отцу, который стоял на другом конце зала. Последовала короткая пауза, и мне показалось, что я вижу, как он колеблется.       — Тогда стоит начать церемонию провожания, — стоически объявил он.       Отовсюду послышались вопли возбуждения. Женщины стекались к Эйгону, жадно хватая его одежду. И вдруг я не увидела ничего, кроме круга людей вокруг меня. Я моргнула, глядя на их расплывчатые лица, не двигаясь, с колотящимся сердцем. Меня подняли в воздух так, что я смотрела в потолок. Послышался топот ног, крики толпы, и мимо меня пронеслись стены. Я почувствовала, как мой плащ соскользнул прежде, чем толкающие щиплющие руки незнакомцев начали отрывать кусок за куском мою одежду.       Бестелесные голоса подо мной без конца говорили:       — Возможно, ты забеременеешь в первую же ночь, если верить моей кузине Меган…       — Надеюсь, ты практиковалась в верховой езде, малышка.       — Может ли кто-то настолько маленький даже вместить что-то настолько большое внутри?       — Поцелуй свою девственность на прощание. Конечно, это Эйгон будет целовать её, не так ли?       Я была обнажена и держалась высоко, чувствуя, как пальцы ласкают мои бёдра и спину. Скрестив руки на груди и стараясь сохранить скромность, я почувствовала, что меня охватывает неудержимая дрожь. Я боялась — то ли этих людей, то ли того, что было слишком близко, я не знала. Непреодолимое желание закричать, убежать и спрятаться, позвать Эймона или просто умолять их покончить со всем этим заставило меня замолчать и задрожать. Мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок, но я почувствовала, что меня бросают в постель, и быстро натянула простыни до самой шеи. Безумная мысль о том, что теперь я могу заснуть, что всё кончено и я могу оставить это испытание позади, была тем, что в конце концов заставило меня разрыдаться.       За дверью послышались хихиканье и визг. Там был ухмыляющийся Эйгон, обнимавший двух женщин с мечтательными глазами, прижимавшихся к нему, и они гладили его обнаженное тело. Один взгляд на его обнаженное тело — и я отвернулась.       — Вон, вон, бесстыжие ублюдки, — насмешливо бросил он в толпу людей, — пожалуйста, дайте нам немного уединения.       Последний гость вышел, и Эйгон закрыл дверь. Мы были одни. Я наблюдала, как его мускулы напряглись от напряжения, когда он потянулся и подошёл к столу, держа бокал и кувшин с вином. Брат налил себе чашу и выпил её залпом. Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся.       — Не волнуйся, — его тон был небрежным, когда он поставил сосуд, — некоторые мужчины не могут сделать это, когда выпили вина, но я никогда не был одним из них, — его взгляд опустился туда, где мои руки сжимали простыню, чтобы спрятаться.       — Это правда, — сказал он через мгновение, как будто я что-то сказала. — У тебя нет ничего, что стоило бы увидеть. Если бы мне пришлось выбирать между скромной сквернословящей большегрудой пираткой и тобой, сестрёнка, я бы трахнул пиратку.       Он подошёл так, что его голени коснулись кровати. Я уверена, что мои глаза были широко раскрыты и не мигали, как у кролика перед волком.       — Но мне не нужно выбирать, — Эйгон улыбнулся, его глаза потемнели, — я могу получить и то, и другое.       Он прыгнул на кровать и пополз, пока его тело не накрыло моё. Я тихонько вскрикнула, когда он сорвал простыню. Возникло несметное количество резких ощущений. Дыхание Эйгона было горячим и пахло вином. Его зубы впились мне в ухо, шею, грудь. Грубые руки, твёрдые и сильные, ощупывали моё тело.       Без предупреждения он схватил меня за волосы и потянул, заставляя снова плакать.       — Смотри, — прошипел он и показал на своё лицо.       Должно быть, моё замешательство было заметно, потому что он дёрнул меня за волосы.       — Наш дорогой брат, — сказал он, — решил, что мне не следует связываться с другими женщинами на моём свадебном пиру.       Затем я заметила красную царапину на щеке Эйгона и синяк на подбородке.       — Значит, он решил пустить кровь мне до того, как я сделал это с тобой.       Потом он соскользнул вниз по моему телу и обхватил руками мою тонкую талию. Его лицо нависло над серебряными и золотыми кудрями между моих ног. Опустив голову, он попробовал меня на вкус. Я не чувствовала никакого желания, только стыд, когда он обхватил меня, удерживая, даже когда я металась и извивалась. Он только один раз поймал мой взгляд. В его прекрасных фиолетовых глазах, так похожих на мои собственные, был лишь слабый проблеск похоти. Остальное — триумф и жадность. Скользкими губами он потянулся вперёд, пока его лицо не оказалось над моим.       Он решительно схватил меня за подбородок и попытался заставить попробовать себя на вкус. Я вздрогнула и отвернулась. Он сердито попытался снова, но потерял терпение, которое до сих пор призывал к этой «прелюдии». Он притянул мои бёдра к своим, поднял мои ноги и погрузился в меня. И я не смогла сдержать крика.       Эймон нашёл меня на следующий день, свернувшуюся калачиком у чардрева, с «Семиконечной Звездой», прижатой к моей груди. Он сел и обнял меня, прижимая к себе. Он держал меня, пока слёзы текли по моему лицу, а ногти впивались в кожаный переплёт священной книги. Он погладил меня по волосам и пробормотал:       — Нейрис — цветок ивы, Нейрис — мягкий выпавший снег, Нейрис — кроткий дракон, прыгающая Белая лань, скользящий Серебряный журавль, самое доброе сердце, которое когда-либо существовало.