Кто ты?

Жоффрей де Пейрак стоял, облокотившись на перила балкона капитанской каюты «Славы Солнца» и вглядывался в идеально гладкую, как зеркало, поверхность моря. За последнюю неделю пять великолепных кораблей, держащих курс на земли Америки, не продвинулись ни на милю. Загруженные под завязку самыми разнообразными товарами из Европы, они стояли, точно вплавленные в океан, воды которого, отражая начищенные до блеска борта, казались разлитым золотом. Небо было чистое, без единого облачка, и до самого горизонта не было видно ни пятнышка суши. Больше всего в плаваниях Жоффрей ненавидел штили. Он был готов сам дуть в обвисшие паруса, чтобы сдвинуться хотя бы на туаз. Эта вынужденная остановка в сочетании с разрывающим сердце беспокойством об оставленной на далеких землях семье, приводила его в бешенство. Минувшие осень и зима показались графу самыми долгими за прошедших лет двадцать. Многочисленные приемы, на которых приходилось носить маску вежливой учтивости, дипломатические встречи, похожие одна на другую, и скучнейшие совещания, когда люди, не имеющие никакого представления о неповторимой самобытности Нового Света, вершили его судьбу, – все это тянулось бесконечной чередой, сливаясь в сознании в унылую серую полосу. Фронтенак был полностью оправдан, однако отважный гасконец нажил слишком много врагов по ту сторону океана. И стоило Пейраку вместе с Виль-д’Авре выпутать его из одной нелепой истории, как тут же всплывала какая-то новая сплетня или донос. Полностью посвятив себя налаживанию отношений с непримиримыми ирокезами, Фронтенак, казалось, напрочь забыл о том, что не мешало бы следить и за тем, как к нему относятся его соотечественники. В итоге, устав от бесконечных разбирательств с перипетиями торговли бобровыми шкурами и огненной водой, Кольбер принял решение временно освободить Луи от обязанностей губернатора и оставить его в Париже в надежде, что недовольство Квебекской знати со временем сойдет на нет. К тому же на его должность еще прошлым летом был назначен другой человек. О господине Горреста Жоффрей знал не много: обязателен, исполнителен, бесконечно предан церкви и королю, вдобавок страстно влюблен в свою жену, которая отправилась вслед за ним в дикий край, чтобы во всем поддерживать любимого мужа. Хоть история и могла показаться необычной, Жоффрей был вынужден признать, что такое случается. Пейраку, д’Авре и Фронтенаку оставалось только кивать, соглашаясь с мудростью королевских чиновников и принимая неизбежное. Все они втайне надеялись, что новый губернатор быстро обнаружит собственную некомпетентность и вернет пост законному владельцу. Виль-д’Авре пребывал, как обычно, в радостном возбуждении, беспрестанно заявляя, что это наилучший исход для их ситуации, и жизнь все-таки прекрасна. Жоффрей же предвидел множество встреч, официальных писем и приемов с целью налаживания мостов с новой властью. К счастью, на этот раз он уже не будет один, с ним будет Анжелика – его фея из Пуату, одно воспоминание о которой поддерживало Жоффрея в эти долгие холодные месяцы. Сказать, что он скучал, значило не сказать ничего. Опустошающая душу тоска вкупе с беспрестанной тревогой стали особенно невыносимы с наступлением холодов. Пейрак не мог точно определить, откуда взялось это ощущение, но он всем существом чувствовал, что любимая женщина находится в опасности и испытывает трудности. Жоффрея впервые в жизни начала мучать бессонница, у него пропал аппетит, и Виль-д'Авре отмечал, что граф выглядит болезненно-бледным. Как только позволила погода, флот графа де Пейрака в Бресте поднял паруса и с попутным ветром отчалил к берегам Нового Света. Впереди были месяцы плавания и нестерпимое ожидание встречи. Только сжав Анжелику в объятьях Жоффрей сможет вздохнуть спокойно. Только бы она была в Голдсборо! Только бы с ней и детьми ничего не случилось! Да когда же, наконец, подует этот чертов ветер?! Жоффрей с раздражением оттолкнулся от балконной балюстрады, вернулся в каюту, быстро пересек богато обставленную комнату и вышел на палубу. Матросы пребывали в унынии. Провинившийся юнга в десятый раз надраивал палубу. Остальные слонялись без дела или сидели группами, играя в карты или в триктрак. – Ты только посмотри на этого ворона, – донесся до Жоффрея разговор двух моряков, попыхивавших трубкой возле борта. – Стоит как истукан. И куда, интересно, он пялится? Кругом одна вода. «Вороном» люди Пейрака называли его молодого пассажира, наверное, потому, что он всегда был одет в черное: черные узкие штаны, высокие, начищенные до блеска, черные сапоги и абсолютно черный камзол без единой вытачки или украшения. Имя его было Генри Сваммердам. Это был стройный худощавый молодой человек среднего роста, приблизительно одного возраста со старшими сыновьями Жоффрея. Его густые блестящие черные волосы были безупречно зачесаны назад. У юноши была несколько необычная манера улыбаться одними уголками губ, не обнажая при этом зубов, от чего улыбка казалась неискренней, а блестящие карие глаза, которые в зависимости от освещения казались то светлыми почти желтоватыми, то темными, едва ли не черными, при этом оставались холодными и бесстрастными. Молодой человек был красивым, но красота эта отдавала чем-то потусторонним. Все его движения, жесты, манера всегда держаться прямо, гордо приподняв узкий подбородок заставляли видеть в нем дворянина. За время путешествия он ни разу не пожаловался, хотя Жоффрей знал, что первые недели юношу мучила морская болезнь, и он подолгу не выходил из каюты. Теперь же, напротив, он почти все время проводил на палубе. Его неподвижная поза, а также полное отсутствие ветра, который мог бы потревожить полы его одежды, создавали впечатление, что у носа корабля установлена статуя. Жоффрей дотронулся до золотой вышивки на темно-зеленом камзоле. Слева под слоем одежды, сразу под ребрами, уже зажила новая рана. Белый рубец, длиной в два дюйма, пополнил коллекцию разнообразных шрамов графа. История этой отметины оставила много загадок, и Жоффрей не был уверен, что когда-нибудь их разгадает. Но главное – именно благодаря ей Генри Сваммердам оказался на борту лучшего корабля графа де Пейрака. Это произошло зимой 1681 года.

***

Январский снег очертил силуэты деревьев, крыши домов и башенки городских стен мерцающим серебром, когда Жоффрей де Пейрак вместе со старшим сыном прибыл в Дрезден. Он запланировал поездку в Саксонию после того, как, вернувшись во Францию, обстоятельно изучил состояние семейных владений, врученных Флоримону вместе с графским титулом. Юный де Пейрак был, вне всяких сомнений, достойным наследником: по мере возможностей восстанавливал опустевшие и разрушенные поместья, вел деловую переписку и даже пытался возобновить добычу свинца и серебра на руднике Аржантьер в Монтелу, остановленную после отъезда Молина. К сожалению, постоянная занятость при дворе Людовика не позволяла ему уделить должное внимание семейному делу. Флоримон был рад тому, что хотя бы часть забот удалось переложить на плечи талантливых управляющих, но тот факт, что золотоносный рудник в деревне Сальсинь, о котором рассказывал ему Жоффрей, находился в полнейшем упадке, сильно его удручал. К тому же, должность распорядителя королевских развлечений не только не приносила никакой прибыли, но и высасывала значительную часть личного дохода, а бессмысленно проматывать наследство не входило в планы молодого человека. Обратившись к отцу, Флоримон признался, что его посещала мысль снова запустить на руднике работу, но он понятия не имел, как к этому подступиться, не имея под рукой опытного советника, ведь начинать золотодобычу предстояло практически с нуля. Жоффрею было известно, что лучшие рудокопы, передающие секреты горного дела из поколения в поколение, проживали на землях Саксонии. Ему самому неоценимую помощь в организации работ на новом прииске когда-то оказал Фриц Хауэр, но друг погиб много лет назад. Как много верных людей потерял Пейрак за эти годы! Он смог припомнить имя Йенса Фихте, проживавшего в Дрездене, о котором ему когда-то говорил Фриц. Шансов на то, что спустя двадцать лет мастер рудничного дела по-прежнему в добром здравии и согласится поступить на службу к французскому графу, было мало, но попробовать все же стоило. Итак, завершив неотложные дела, отчитавшись перед Его Величеством, и поставив наконец точку в защите Фронтенака, Жоффрей был готов к небольшому путешествию по Европе. Флоримон, пользуясь своим положением при дворе, в кратчайшие сроки получил необходимые разрешения на пересечение границ. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, отправиться в путь решили скромным составом, взяв в сопровождение только Энрико Энци и несколько испанцев личной охраны. На рассвете, когда все уже было готово к отъезду, к эскорту де Пейраков неожиданно присоединился маркиз де Виль-д’Авре. Он с невозмутимым видом подъехал к воротам отеля Ботрейи в дорожном экипаже, запряженном четверкой гнедых лошадей. На козлах кареты важно восседал тучный кучер. Рядом с ним примостился молоденький лакей, зябко кутавшийся в темно-серый плащ, накинутый поверх зеленой ливреи. – Я обещал вашей жене, что не отойду от вас ни на шаг, – заявил Виль-д’Авре, ловко спрыгивая с подножки на утоптанный снег. – Могу поспорить, что это не единственная причина, заставившая вас покинуть свою уютную гостиную на улице Сент-Оноре и пуститься в странствие, которое, вполне возможно, будет проходить в весьма стесненных условиях, – усмехнулся Жоффрей. – Ах, вы меня раскусили! – воскликнул маркиз, – Ничего-то от вас не скрыть! Я и правда надеюсь получить некоторую выгоду с этого, с позволения сказать, путешествия. Вы знаете, я настоящий поклонник богемского хрусталя! Помните те восхитительные бокалы, что я преподнес вам в подарок? Каких же усилий мне тогда стоило их раздобыть! Так вот: я узнал о мастере, который делает из этого материала удивительной красоты канделябры и даже люстры, – Этьен выдержал значительную паузу, но, не дождавшись ни малейшей реакции, продолжил, небрежно махнув рукой, унизанной перстнями, – уверен, что уговорю маэстро уступить мне одно из его последних творений. Для Зеркальной галереи в Версале такие произведения искусства пришлись бы очень кстати. Возможно, мне даже удастся переманить его в Париж. Представить только, каких милостей я добьюсь, если доставлю богемского виртуоза Его Величеству! Может, наш Король окончательно позабудет о той истории с редким китайским фарфором, который я имел неосторожность преподнести в дар герцогу Орлеанскому, что и стоило мне злополучной ссылки. Хотя, стоит признать, последняя ее часть в обществе семейства де Пейрак была вовсе не такой уж тягостной. – А что касается условий, – продолжил маркиз, – кто сказал, что нельзя путешествовать с комфортом? Только посмотрите на это чудо! – он распахнул дверцы кареты и жестом предложил им заглянуть внутрь. Взору де Пейраков открылся роскошный салон, где помимо двух обитых бархатом диванов с раскинутыми пледами из верблюжьей шерсти находился еще низенький пуфик для ног и раскладной столик с прорезями, в которых были установлены бокалы и откупоренная бутылка вина. – Впечатляет! – выразил восхищение Флоримон. – Прошу, – маркиз сделал приглашающий жест. – Я предпочитаю ездить верхом, – отказался Жоффрей. – Да и я тоже, – поддержал Флоримон. – Ну, как хотите, – Виль-д’Авре скорчил обиженную физиономию и, прищурившись, посмотрел на поседланных лошадей, – но когда примерзнете к седлам и отобьете свои… хм… В общем, когда устанете, я еще подумаю, пускать ли вас в свои апартаменты, – и он с гордо поднятой головой устроился в экипаже. Под колесами кареты маркиза скрипел свежевыпавший снег, лошади храпели на морозе и выпускали из крупных ноздрей облака пара. Дорога до Дрездена прошла незаметно и без приключений. В столице Саксонии маркиз их покинул – его путь лежал в земли Богемии. Жоффрей и Флоримон отправились на поиски Йенса Фихте. Оказалось, что после тридцатилетней войны горное дело в Саксонии пришло в упадок, многие рудники были заброшены, и большинство рудокопов подались на заработки в другие страны. По счастью, Фихте все еще жил в одном из бедных кварталов Дрездена. Это был крепкий, несмотря на свой возраст, мужчина среднего роста с сильными руками и суровым лицом. Его волосы, некогда светлые, были почти совсем седыми, как и нахмуренные густые брови. Светло-серые глаза смотрели прямо и оценивающе. Услышав про Фрица Хауэра, он сразу заметно подобрел и с удовольствием предался воспоминаниям. Когда Жоффрей предложил ему возродить дело старого друга, к тому же за солидную плату, он, не раздумывая, согласился. Фихте познакомил де Пейраков и с другими потомственными рудокопами, оставшимися в родной Саксонии, – большинство из них восприняли возможность поработать в Тулузе с энтузиазмом. Жоффрей как раз обсуждал с Флоримоном возможности скорейшего переезда во Францию новых работников и их семей, когда в дом, который они сняли на время пребывания в Дрездене, явился запыхавшийся лакей маркиза. Не обращая внимания на сыпавшийся с одежды снег, он подошел к Жоффрею, оставляя мокрые следы на узорчатом ковре, низко поклонился и протянул измятый конверт. Дрожащим от холода и волнения голосом он пояснил: – Господин маркиз попал в серьезную передрягу. Он очень просит вас оказать ему помощь. Жоффрей развернул бумагу. Флоримон заглянул ему через плечо. Письмо было написано неровным почерком, повсюду чернели кляксы. Казалось, д’Авре писал его на весу или был крайне взволнован. «Дорогой друг! Я стал жертвой чудовищной несправедливости! Это настоящий заговор. Только подумайте, меня – французского дворянина – бросили в тюрьму, как какого-то жулика! Я, разумеется, добился вполне приличной камеры, но, знаете ли….» – следующие несколько строк оказались размытыми. Дальше удалось разобрать: «…форменное безобразие! Теперь к сути: я все-таки нашел мастера (благодаря своим связям, я выяснил, что он служит у самого императора, и сейчас находится при дворе Леопольда в Праге). Разумеется, я сразу же направился туда. Раздобыть люстру мне, увы, не удалось, но несколько канделябров из настоящего богемского хрусталя я все же выторговал. Вы увидите, это настоящий шедевр! Здесь, в Праге, скажу я вам, полным-полно удивительных вещиц, конечно, если знаешь, где искать. А тут этот торговец, будь он трижды неладен! Если совсем коротко, то я купил еще несколько подарков, в том числе и для вас, дорогой граф (попрошу учесть это в момент оглашения моей просьбы). Среди них была очаровательная шкатулка с узорами из драгоценных камней на крышке. К слову, я собирался вручить ее одной милой баронессе… Но сейчас не об этом. На выезде из города мне пришлось пройти унизительную процедуру досмотра личных вещей. Кто только придумал эти идиотские правила?! И вот, вообразите мое изумление, когда в этой самой шкатулке постовой узнал пропавшую из императорского дворца ценность, якобы украденную несколько недель назад. Да еще и с какими-то секретными государственными документами под вторым дном. Теперь мое имущество конфисковано (в том числе бесценные канделябры, за судьбу которых я волнуюсь больше всего), а сам я заточен в тюрьме "Шпинке", что в Староместской ратуше. Я холодею при мысли, что эта новость может долететь до Парижа. Такого позора мне не вынести! Вот поэтому-то я и обращаюсь к вам. Вы когда-то говорили, что знакомы лично с французским послом при австрийском дворе. Прошу, помогите своему старому другу, который не раз приходил на выручку вашей семье! Жду с нетерпением. Умоляю, не медлите!» – Вы что-нибудь поняли? – спросил Флоримон, дочитав до размашистой подписи маркиза, увенчанной жирной кляксой. – Только то, что наш приятель попал в переделку, – проговорил Жоффрей и задумался. В суете последних дней он почти избавился от тоски по Анжелике, но письмо Виль-д’Авре молниеносно воссоздало в памяти момент их с женой расставания: – Обещайте мне только одно. – Я слушаю вас. – Обещайте, что не поедете в Прагу. – В Прагу? – Да. Долго объяснять. Просто обещайте. – Обещаю. Его мужская логика упрямо отрицала возможность мистического начала в подобном стечении обстоятельств, но некоторые события прошлого показали ему, что с интуицией Анжелики тоже нужно считаться. В то же время отказать маркизу в просьбе о помощи и бросить его на произвол судьбы Пейрак не мог. – Ну что ж, прикажите седлать лошадей, – вздохнул он, – наши дела мы уже привели в порядок: рабочих сможем забрать на обратном пути. – Вы и правда знаете посла лично? – удивился Флоримон. – Он был свидетелем на нашей свадьбе с вашей матерью, – улыбнулся Пейрак. Прага встретила их тревожным звоном колоколов. – Неподходящее время вы выбрали для визита, – сказал на немецком угрюмый офицер, пропуская эскорт де Пейрака через городские ворота, – в город идет чума. В центре случаев, правда, пока не было, а на окраине уже жгут трупы. – Но ведь в Праге сейчас императорский двор! – удивился Флоримон. – Это верно. Прибыли из Вены*. Теперь эпидемия докатилась и до этих мест. – уверенно заявил постовой. – Только этого нам не хватало, – пробормотал Пейрак. Флоримон направился к центру города, где немного в стороне от Староместского Рынка, напротив Ратуши располагались лучшие постоялые дворы для знати. Жоффрей тем временем осведомился у городских стражников о местонахождении резиденции французского посла и поехал прямо к старому другу. Сербало за прошедшие годы, помимо солидной должности, обзавелся внушительных размеров животом и пышным париком. Он долго не мог прийти в себя от неожиданной встречи, отказываясь верить, что перед ним тот самый великий Лангедокский Хромой. Недоразумение с Виль-д’Авре быстро разрешилось: воодушевленный тем, что может оказать Пейраку услугу, Сербало уладил все быстро и без лишней огласки. Маркиз был немедленно выпущен на свободу, а его приобретения, за исключением шкатулки, были возвращены ему в полной сохранности. Тюремщикам в тот вечер пришлось услышать множество нелицеприятных выражений, но наконец разошедшегося маркиза общими усилиями удалось успокоить. Сербало гостеприимно пригласил всю компанию к себе в резиденцию на ужин. Было выпито много вина, и никогда еще Флоримон не слышал столько рассказов о молодости своего отца. Вспоминали старых друзей, в том числе и Бернара д'Андижоса, погибшего в бою на Сицилии несколько лет назад. Не обошли вниманием и графиню де Пейрак, красоте которой хозяин дома посвятил целый тост. Сербало, глядя куда-то вдаль, рассказывал о свадьбе де Пейрака, как об одном из ярчайших событий своей жизни. Флоримон слушал с улыбкой, изредка бросая насмешливые взгляды на отца. Виль-д'Авре даже приоткрыл рот, стараясь не упустить ни одну деталь. А перед мысленным взором графа проплывали картины далекого прошлого: серебристая лента Гаронны, украшенный цветами собор, лепестки роз, сыпавшиеся на дорогу, дрожащая хрупкая ладонь в его руке и огромные взволнованные глаза Анжелики, которая впорхнула в его жизнь, чтобы навсегда перевернуть ее … Вечером накануне отъезда Жоффрей еще раз зашел к другу попрощаться. На этот раз его сопровождал только Луис – один из испанских гвардейцев. В это время Виль-д'Авре и Флоримон должны были получить дорожные паспорта для выезда из Праги в городской Ратуше, а затем проследить за погрузкой добра маркиза в экипаж. Сербало пришел в восторг от миниатюрной статуэтки лани, выполненной из золота и мелких драгоценных камней, которую Жоффрей подарил ему в благодарность за помощь. Ее он приобрел в Дрездене у одного молодого, но очень перспективного ювелира – Иоганна Мельхиора Динглингера. Пейрак был уверен, что спустя несколько лет имя этого пока малоизвестного мастера прогремит на всю Европу, и его творения будут продавать по баснословным ценам. В подобных вещах интуиция никогда его не подводила. Сербало бережно установил фигурку на самое видное место на каминной полке, после чего протянул другу бокал. Когда Жоффрей наконец покинул гостеприимный дом, в третий раз пообещав, что это не последняя их встреча, уже совсем стемнело. Пейрак шел по пустынной улице, слабо освещенной редкими фонарями, которая находилась всего в квартале от трактира. По пути у него появилось липкое ощущение, что за ним следят. Снова вспомнилось предостережение Анжелики, и ему стало не по себе. Где-то за спиной раздался сдавленный крик сраженного охранника-испанца. Жоффрей услышал скрежет вынимаемой из ножен шпаги, и среагировал мгновенно. Ловко парируя удары, он быстро огляделся. Неожиданная дуэль развернулась в темном дворе, окруженном с трех сторон глухими стенами. Тусклый придорожный фонарь не позволял рассмотреть противника, но отступив в пятно света, Жоффрей увидел на его лице жуткую маску чумного доктора. По движениям и дерзости ударов Пейрак сделал вывод, что сражается скорее с молодым человеком. Нападавший двигался легко и уверенно, несмотря на огромный бесформенный балахон. – Что вам от меня нужно, сударь? – Спросил Пейрак, когда, скрестив клинки, они подошли друг к другу так близко, что он почти коснулся нелепого длинного носа. – Убить вас, – ответил глухой голос. Жоффрей был превосходным фехтовальщиком, и вскоре понял, что соперник начал выдыхаться, с трудом отражая атаки графа. Победа была близка, когда Жоффрей почувствовал резкую боль в ноге. Невидимый в темноте сообщник, подкравшись сзади, ударил Пейрака длинной палкой под больное колено. Пейрак охнул и оступился как раз в тот момент, когда чумной доктор сделал стремительный внезапный рывок прыжком вперед. Жоффрей интуитивно отклонил корпус, стараясь ускользнуть из-под острия разящей шпаги. Это ему почти удалось, но он все же ощутил, как сталь глубоко полоснула по левому подреберью, и инстинктивно зажал рукой кровоточащую рану. В этот момент словно из самой ночи воплотились еще три силуэта с обнаженными шпагами и двинулись на Жоффрея. Он понял, что погиб… События развивались стремительно: между Жоффреем и нападавшими словно из-под земли возник Флоримон. Он принял на себя сразу двух атакующих и, ловко фехтуя, начал уводить их подальше от раненого отца. Со стороны дороги послышался крик Виль-д'Авре. Он бежал с уже обнаженной шпагой и сразу же бросился на третьего. Перед Жоффреем вновь остался только незнакомец в маске, но он, казалось, не собирался пользоваться своим преимуществом. Оглядев дерущихся, он быстро скрылся в глубине двора и исчез во мраке. Жоффрей привалился спиной к стене дома и окинул взглядом окровавленную ладонь. Белый снег под его сапогами был сплошь усеян красными пятнами. Флоримон уже проткнул одного бандита, и его тело бесформенной кучей лежало лицом в сугробе. Пейрак с восхищением смотрел на сына. Не зря все окружающие говорили, что его первенец родился со шпагой в руке. Вскоре с нападавшими было покончено. Рапира Виль-д'Авре осталась торчать в груди поверженного противника, а третьему сообщнику удалось сбежать. Флоримон не стал догонять разбойника: он бросился к Жоффрею и, подставив плечо, принял на себя большую часть его веса: – Отец, вы серьезно ранены? – Пустяки, – прохрипел Жоффрей, чувствуя, что сознание начинает ускользать, и перед глазами пляшут разноцветные точки. – Господи, господи… – причитал маркиз, – Флоримон скорее в гостиницу, я побежал за доктором. Путь до трактира Жоффрей ощущал смутно. Сын почти что нес его на себе. Он не помнил, как его раздели и уложили на кровать. Рядом с ним мелькали какие-то люди. Пейрака быстро утомил вид снующих рядом незнакомцев: он то видел обеспокоенное лицо Флоримона, то ему мерещились наполненные слезами глаза Анжелики. Было бы очень легко отпустить ускользающую реальность, но Жоффрей чувствовал, что если потеряет сознание, то рискует уже не очнуться. И он держался из последних сил, превозмогая жгучую боль. – Я нашел врача, – послышался голос Виль-д'Авре, – не поздно еще? – тихо спросил он. В комнате отовсюду слышались робкие перешептывания. – Он точно целитель? Ему же на вид лет двадцать... Разве он сможет что-нибудь сделать? Над Жоффреем склонился молодой человек в черном парике с узким бледным лицом. Он внимательно осмотрел и ощупал рану. Пейраку пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. – Я смогу ее зашить. Но прежде прошу всех покинуть помещение, – сказал он тоном, не терпящим возражения. Комната быстро опустела. Целитель извлек из своего саквояжа устрашающего вида инструменты и разложил их на низеньком столике. Жоффрей смог сам приподняться, чтобы проглотить вязкую жидкость из протянутой чашки. – Как вас зовут? – выдавил он хриплым голосом. – Генри Сваммердам. – Не бойтесь, Генри. Это не первый шов в моей жизни. Я и не такое выдерживал. Молодой человек кивнул и дал графу прикусить деревянную дощечку. За этим последовала острая всепоглощающая боль. Он видел бескрайние снежные просторы Америки. Только там, в Новом Свете, бывает столько снега, что сугробы полностью скрывают кустарники и облепляют деревья. Снег белый, искрящийся до слепоты. И все вокруг кажется необъятной белой пустыней. Он ощущал тяжелое дыхание морозного зимнего одиночества, накрывшего землю. Небо было серым, солнце тускло поблескивало за облаками. Вдруг он увидел ее. Сначала он даже не узнал ее. Одетая в толстые мужские брюки и наглухо застегнутый плащ с капюшоном, она стояла на каком-то холме, утонув по колени в сугробе. Из-под меха низко надвинутой шапки сверкали ее удивительные зеленые глаза. То ли из-за фантастического бриллиантового свечения снега, то ли из-за какой-то внутренней силы женщины, вышедшей из убежища на сражение с суровой американской зимой, они сияли чистым изумрудным цветом, и были еще более необычными, чем всегда. Ее щеки порозовели на морозе, из приоткрытых слегка обветренных губ вылетало облачко пара. Анжелика стояла неподвижно, напряженно всматриваясь в подернутый туманной дымкой лес, темнеющий синей полосой за озером. Наконец Жоффрей узнал это место. Это был Вапассу. То, что он сначала принял за холм, оказалось занесенным снегом старым фортом. Он окликнул ее, но Анжелика, казалось, его не слышала. Тогда он попробовал приблизиться к ней, коснуться, но это ему никак не удавалось. Ему ужасно хотелось поймать ее взгляд, сжать руку в толстой перчатке, но между ними словно выросла невидимая стена. Налетевший желтый туман в считанные секунды скрыл от него любимый образ, оставив в сердце лишь щемящую тоску. Когда Жоффрей пришел в себя, за окном занималось утро. Рядом с кроватью сидел Флоримон. Бок ныл, но боль была терпимой. – Как вы себя чувствуете? – обеспокоенно спросил сын. – Лучше, чем тот, кого вы вчера проткнули своей шпагой. – Позавчера, – поправил его Флоримон. Жоффрей досадливо поморщился. – Удалось выяснить, кто это был? – Нет, – покачал головой Флоримон, – их не смогли опознать. И того в маске тоже не нашли. – Надо уезжать, – Пейрак попробовал приподняться. – Вам придется по меньшей мере неделю пролежать в постели! Обратный путь вы должны проделать в экипаже. Так сказал месье Сваммердам. – Как вы так быстро смогли прийти мне на выручку? – спросил Жоффрей. – Да, это настоящее чудо! Мы задержались в Ратуше. Маркиз опять начал скандалить, – Флоримон закатил глаза, – пытался вернуть деньги за конфискованную шкатулку. Когда его удалось увести оттуда, уже спустилась ночь. Проезжая по главной дороге, я услышал шум, доносившийся из дворов, а, подъехав поближе, увидел вас. Мы сразу же спешились и бросились на помощь. Генри навестил его после обеда. Он остался доволен получившимся узким швом и общим состоянием пациента. – Я – ваш должник, – сказал Жоффрей, – вы спасли мне жизнь. – У вас есть возможность вернуть долг. Ваши спутники сказали, что вы торопитесь в Америку. Возьмите меня с собой, и мы будем в расчете. На вопросительный взгляд графа, он пояснил: – Меня пригласили в Гарвард, но я слишком беден, чтобы оплатить путешествие через океан. – Я согласен, – немного подумав ответил Пейрак. – Вот и договорились, – Сваммердам загадочно улыбнулся.

***

Так Генри Сваммердам оказался на «Славе Солнца». Его нельзя было назвать общительным, но он охотно отвечал на вопросы. Нет, родился он не в Праге, а во Франции. Несмотря на свой юный возраст, успел попутешествовать по миру, объездить почти всю Европу и даже побывать на Средиземном море. Медицине он обучался в Лейдене. Генри хорошо разбирался в хирургии, но настоящей его страстью были химия и анатомия. Его опыты показались графу весьма любопытными. В отличие от своих сверстников в научных кругах, которые в первую очередь выпячивали собственное «Я», зачастую забывая о фундаментальных знаниях предыдущих поколений, Сваммердам был превосходно начитан и с уважением отзывался о многих ученых прошлого. Жоффрей невольно сравнивал своих сыновей с Генри. Флоримон был не менее сведущ в науках, однако всегда предпочитал практику теории. Когда перед ним стоял выбор: действовать или думать, он с большей долей вероятности выбирал действие. Первенец обладал горячей гасконской кровью, и Пейрак вынужден был признать, что в его годы был, наверное, таким же. В то же время Кантор был намного спокойнее, однако не имел большого желания пробовать себя на поприще совершенствования научной мысли. Жоффрей с грустью признавал, что при всех неоспоримых талантах его средний сын не особенно любил читать. Генри же обладал спокойствием и выдержкой, вдобавок был талантливым и подающим надежды молодым ученым. И все-таки было в этом человеке и нечто отталкивающее, какая-то тайна скрывалась в глубине его равнодушных глаз. Размышления Жоффрея прервал легкий ветерок, едва ощутимо пробежавший по щеке и всколыхнувший непослушные черные волосы. Начался бриз.