Кто ты?

Было уже довольно позднее утро, когда Генри Сваммердам в превосходном настроении вышел из «Трактира под фортом». После вереницы бессонных ночей, наполненных жуткими видениями и потусторонними голосами, ему была дарована передышка, и на этот раз он отлично выспался. Ни в шуме волн, мерно набегающих на берег, ни в крике пролетающей над домом птицы, ни в шуршании травы под окном, где охотился в сумеречный час ёж, или, возможно, кошка, не слышал он ничего, кроме естественных и оттого умиротворяющих звуков природы. «Как странно устроен человеческий мозг, – размышлял Сваммердам, направляясь к лазарету госпожи де Пейрак, – пока его терзают галлюцинации и привычный мир рушится, как карточный домик, можно поверить во всё, что угодно. Убеждённый вероотступник начнёт шептать онемевшими от страха губами молитвы, а отъявленный негодяй, ни разу в жизни не исповедовавшийся, падёт перед распятием на колени и исступлённо станет клясться, что никогда более не преступит законов божьих. Но стоит только тьме отступить и сознанию проясниться, как рациональный человеческий ум готов всё списать на разыгравшееся воображение. И вот уже грешник продолжает грешить, а скептик ни во что не верит». Генри заметил странную закономерность: ему становилось лучше всякий раз после общения с мадемуазель дю Лу. Вчера они провели много времени вместе, наслаждаясь грогом и непринуждённо болтая обо всём на свете. Он обрадовался, обнаружив в девушке цепкий ум, зрелость суждений и несвойственную женщинам тягу к знаниям. Сваммердам бегло ознакомил Мари-Анж с рукописями отца, и она, кажется, проявила искренний интерес к их содержимому. Девушка даже пыталась оспорить некоторые моменты. Генри знал, что мрак вернётся, а вместе с ним возвратятся и кошмары, но пока у него появилась возможность насладиться тишиной и спокойствием, как у самого обычного человека. Слева за можжевельником показалась тропа, ведущая на холм. Путь до госпиталя стал для молодого врача таким привычным, что он мог идти, погружённый в собственные мысли, не боясь заблудиться даже в тумане. В последние дни судьба благоволила ему, и то, что раньше казалось таким далёким, почти невыполнимым, теперь стало вполне реальным. И в этом ему, как ни странно, помог именно граф де Пейрак. Ослеплённый любовью к своей дражайшей супруге, он невольно приблизил развязку, о которой Генри мечтал уже несколько недель. Итак, до решающего удара оставались считанные дни. Теперь многое зависело от погоды, но молодой человек предпочитал сохранять ежедневную готовность. Его шпага и заряженный пистолет всегда находились при нём. А большего ему и не требовалось. На особенно крутом участке склона Сваммердам положил ладонь на висящий на поясе кошелёк и осторожно прижал к бедру драгоценное содержимое. Вместо золотых монет там перекатывался маленький, запечатанный воском, пузырёк – плод многодневных трудов. В десятый раз всё перепроверив, Сваммердам убедился в том, что опыт удался, и он получил именно то, что нужно. В лазарете в этот час была только Северина. Она скрупулёзно протирала пыль на полках с медикаментами. – Госпожа де Пейрак сегодня на мессе, – вместо приветствия сказала девушка, хотя Генри и не думал её об этом спрашивать. В ответ он только кивнул. Сваммердам успел снять плащ и небрежно бросить его на спинку одной из кроватей, когда за дверью послышалась индейская речь. А через секунду на пороге появилась пожилая женщина с седыми волосами, которые местами выбились из кос и торчали во все стороны, напоминая паклю. У неё было круглое морщинистое лицо с узкими щёлками глаз и тонкими, почти бесцветными губами. Индианка без умолку твердила что-то на своём языке и отчаянно взмахивала худыми жилистыми руками. – Вы понимаете это наречие? – спросил Генри у Северины, равнодушно наблюдая за выходящей из себя старухой. – Ох, госпожа Анжелика учила меня нескольким фразам. Северина сложила губы трубочкой и издала звук, больше напоминающий вой, чем человеческую речь, а потом словно икнула. Индианка нахмурилась и со злостью сплюнула на пол. – Кажется, вы вспомнили не самую удачную, – заметил Генри. Внезапно индианка схватила его скрюченными пальцами за плечо и с силой, неожиданной для такого тщедушного тела, вытолкнула за дверь. Оказавшись на улице, женщина хлопнула Генри между лопаток и указала на склон, противоположный тому, где проходила тропа. Сквозь туманную пелену разобрать, что находится внизу, было невозможно, и Сваммердам начал спускаться, хватаясь за колючий кустарник и глубоко врезаясь каблуками сапог в мягкую землю. Наконец он увидел два тела, прислоненных к молодой сосне. Это были юноши-индейцы, которым Генри дал на вид лет 12-13. Они полусидели, свесив головы на грудь, и ветерок покачивал перед их пепельно-серыми лицами спутанные космы чёрных волос. Приблизившись, Сваммердам понял, что ошибся, приняв их за трупы, – оба мальчика дышали, но при этом находились без сознания. Следом за Генри со склона скатилась, не удержав равновесия, Северина. Она внимательно следила за действиями лекаря, склонившись над бесчувственными телами. Сваммердам приподнял одному индейцу веко, осмотрел белки глаз, нащупал пальцами бьющуюся на горле жилку и посчитал удары сердца, затем открыл ему рот, и Северина, с отвращением зажав нос, отпрянула. – Да они мертвецки пьяны! – возмутилась девушка. – Совершенно верно, – выпрямляясь, подтвердил Генри, – и слово «мертвецки» как нельзя лучше описывает их состояние. Старуха индианка, появившаяся рядом неизвестно откуда, схватила длинную палку и, бранясь на своём языке, принялась дубасить несчастных подростков. – Остановитесь, – закричала Северина, бросившись ей наперерез, – вы же так убьёте их! – Сколько они выпили? – спросил Генри у старухи и, поскольку её знания французского не превосходили познаний Северины в индейских диалектах, он попытался показать свой вопрос пантомимой. Индианка показала ладонь с растопыренными пальцами. – Пять чего? – спросила Берн, включаясь в игру «угадай, что я показываю». Спустя пару минут коллективного махания руками и брани на разных языках, Генри устало вздохнул. – Не имеет значения, – заключил он, – для них эта доза может стать смертельной. – Нужно отнести их наверх, – Северина вместе с Генри одновременно подняли головы, оценивая величину проблемы. Потом вместе перевели взгляд на неподвижные тела, сваленные под сосной, словно мешки с навозом. – Вы поторопились отнимать палку, – заметил Генри, – с этим можно было покончить быстрее, и, что еще важнее – без всяких усилий с нашей стороны. – Надо поискать кого-нибудь в округе, кто смог бы нам помочь. – Дельное предложение, – кивнул Сваммердам, и, когда Северина скрылась в кустах, чуть слышно добавил, – я даже знаю, кто вам повстречается в первую очередь. Через некоторое время она вернулась в сопровождении Кантора. Де Пейрак был одет в светло-бежевый камзол, отделанный золотой нитью, узкие короткие штаны и высокие, начищенные до зеркального блеска сапоги. Серебряные пуговицы и застёжка длинного коричневого плаща с шёлковой подкладкой сверкали на солнце. Голову украшала шляпа с тремя длинными белыми перьями. – Месье де Пейрак согласился нам помочь, – радостно провозгласила Северина, с нескрываемым восторгом глядя на молодого дворянина. Кантор быстро вошёл в курс дела – в отличие от остальных, он прекрасно говорил на многих наречиях индейцев. Оказалось, что несчастные юноши распили бочонок рома вместе со своим дядей, который раздобыл его в порту у какого-то пройдохи, торгующего огненной водой, вопреки запрету губернатора. Эта пожилая женщина на своих плечах доволокла впавших в беспамятство внуков к подножию холма. Судьба их дяди её нисколько не интересовала, но двоих оболтусов она жаждала спасти, чтобы они впоследствии до конца дней омывали ей в благодарность ноги родниковой водой и отдавали самые лучшие куски добычи. – Переведите ей, что мальчики пробудут в лазарете несколько дней, и если у них хватит здоровья, мне удастся поставить их на ноги. Индианка согласно кивнула и, используя свою палку как клюку, начала проворно взбираться по склону. Генри с Кантором переглянулись. Пейрак усмехнулся и передал Северине свою шляпу и плащ. Затем он с легкостью взвалил на плечо одного из подростков. Второго, едва удержавшись, чтобы не охнуть, подхватил Сваммердам. Подъём, да ещё и с грузом, оказался ожидаемо намного сложнее спуска, но ни Кантор, ни Генри не собирались показывать, насколько им тяжело. Как и в любом мужчине в подобной ситуации, в них проснулся иррациональный дух соперничества. И, хоть от тяжести у них сгибались спины, а на висках выступил пот, оба держались неестественно прямо и шагали вровень друг с другом уверенными широкими шагами. Стоило одному ускориться, воспользовавшись пологим участком, как второй, превозмогая усталость, немедленно его догонял. Генри пришлось признать, разумеется про себя, что Кантор, при всей его щеголеватости, был очень выносливым и совершенно не брезгливым, в отличие от большинства дворян. Пейрак даже не поморщился, когда индеец на его спине пустил длинную липкую слюну прямо на роскошный камзол. Склон они преодолели с фантастической скоростью. Когда запыхавшаяся Северина добралась до госпиталя, оба уже сгрузили свою поклажу на две стоящие рядом койки и привалились к стене, незаметно друг для друга переводя дыхание. – Вам не обязательно было так надрываться, месье доктор, – насмешливо бросил Кантор, после нескольких глубоких вдохов, я бы донёс и второго. – По правде сказать, – ответил Генри, словно невзначай утерев вспотевший лоб, – я прибегнул к вашей помощи, лишь для того, чтобы сэкономить время. Старуха, уже давно сидевшая на трёхногом табурете, снова что-то запричитала, указывая пальцем на Сваммердама. – Она говорит, что её внуков должна лечить Кава (мадам де Пейрак). Она шла именно к ней и не желает принимать помощь от кого-либо другого, – перевёл Кантор. – Чтобы у них появился шанс, – терпеливо пояснил Генри, – нужно как можно скорее дать им рвотный корень, наложить компрессы и ждать, пока отрава выйдет естественным путём. Если мы будем бездействовать до прихода госпожи де Пейрак, они, очень возможно, её не дождутся. Мне лично это безразлично, их жизни не имеют для меня никакого значения. – Как вы, врач, можете говорить такие ужасные вещи?! – воскликнула Северина. – Библия учит нас тому, что всякая жизнь бесценна. Сваммердам ответил, глядя не на неё, а на Кантора: – Для Бога – безусловно. Только я – не Бог. Забывшись, Генри машинально сжал кошелёк, проверяя не разбился ли во время этой сумасшедшей гонки флакон. К счастью, всё было в порядке. Пейрак, прищурившись, проследил за его движением, затем повернулся к пожилой женщине и заговорил на индейском. После долгих препирательств старуха согласилась принять помощь от «чёрного лекаря», а Северина умчалась искать госпожу Анжелику.

***

«Несносная девчонка!» – Колен с трудом продирался сквозь густой подлесок. На индейских узких тропах он всегда чувствовал себя неповоротливым зверем. По окончании мессы Патюрель поручил квебекских гостей д’Урвиллю и Эриксону с тем, чтобы они провели совместную инспекцию кораблей в рейде, а сам получил несколько часов свободы. После потрясшей Голдсборо грозы накануне, солнце, будто умытое водой, проливало на побережье мягкий свет. Но здесь, в лесной глуши, всегда царил полумрак и земля ещё не просохла после дождя. Ноги с чавканьем проваливались в раскисшую почву, а ветви деревьев при малейшем прикосновении осыпали дождём, и борода Патюреля была сплошь покрыта мелкими капельками. Чёрт бы побрал эту привычку Тины убегать по любому поводу! Стоило только нарушить привычное течение её жизни, отступив от каких-то одной ей известных правил, как она исчезала. И он, взрослый седеющий мужчина, вынужден был разыскивать её в лесных чащах, среди скал на побережье или в разбросанных по округе вигвамах. Когда-нибудь он отучит её от этого! Сколько это продолжалось – точно он уже не мог вспомнить. Пожалуй, около трёх лет. Порой ему казалось, что они знакомы целую вечность, а иной раз он смотрел на неё и думал, что видит впервые. Зачем он той весной вновь прибыл на остров тарратинов? По каким делам? Возможно, снова направлялся в форт Пентагуэт, а, может, просто плавал вдоль берегов залива, чтобы унять тоску по морю. Стоило его шлюпке врезаться носом в песчаную отмель, как он увидел её. Хрупкая, тоненькая девочка-подросток, с длинными косами, узкими чёрными, как угольки, глазами, стояла на берегу и смотрела на него в упор. Её волосы украшал плетёный обруч с прикреплённым к нему орлиным пером. Из-под короткого индейского платья из грубой кожи виднелись острые коленки. Она смотрела на него жадно, не отрываясь. Таким взглядом моряки после многомесячного плавания встречают землю, так смотрят умирающие от жажды на случайно возникший на пути родник, так женщины встречают любимых и долгожданных мужчин. – Здравствуй, девочка. – сказал он по-индейски. Она ослепительно улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы. В его памяти не сохранились подробности того дня, наверняка насыщенного долгими витиеватыми речами и едким дымом длинных трубок. Колен уже привык к обычаям и нраву индейцев. По образу мысли они напоминали детей, в своей наивной простоте воспринимающих мир одновременно понятным и непостижимым. Они громко хохотали, когда им было весело, и хватались за томагавк, когда приходили в ярость. Все их чувства всегда были искренними и легко читались на выразительных лицах. Хоть Патюрель и был ревностным католиком, он, в отличие от многих своих собратьев по вере, всегда примирительно относился ко всем направлениям христианства. Бог един и всемогущ, так какая разница, как и на каком языке возносить Ему молитвы. Если они идут из чистого сердца, Он слышит и внемлет им. Тарратины были обращены в католичество, но это нисколько не мешало их традициям. Удивительным образом в их умах единый Бог, знание о котором принесли в их страну белые, уживался с откровенно языческими ритуалами поклонения духам, завещанными им предками. В своём стремлении угодить Христу и понять суть его учения они были настолько усердны, что чем дольше Колен наблюдал за ними, тем больше находил в их поведении мудрость, коей не обладали и многие служители церкви. Кэлетэка – опекающий людей, как нарекли его ещё абенаки в Голдсборо, когда он вступил в должность губернатора, много времени проводил с индейцами в беседах о боге. Несмотря на то, что он никогда не учился в семинарии и сам только недавно прочитал Библию, ему легко давались подобные речи, чем-то напоминавшие проповеди. Тарратины слушали его, открыв рот. И, в особенности, эта девочка, чей взгляд он не переставал ощущать на себе в течение всего дня. Вечером, когда сгущающиеся сумерки один за другим скрыли от глаз засыпающие вигвамы и чёрный силуэт покачивающегося на волнах "Сердца Марии" стал казаться чернильным пятном на фоне звёздного неба, он вдруг почувствовал, как его ладонь сжали тонкие прохладные пальцы. Таррантина – дочь вождя и принцесса племени, жестом показала ему следовать за ней. Он не возражал, решив, что это очередной ритуал, которому лучше всего подчиниться, не задавая вопросов. Но чем дальше они уходили вглубь острова, тем реже на их пути встречались костры и типи, зато деревья и кустарники обступали плотной стеной. Индианка двигалась быстро. По-кошачьи ловко она перелезла через поваленное дерево, одним лёгким прыжком перемахнула глубокий, заросший густой травой, овраг, и, отодвинув рукой свисающие занавесью ивовые ветви, вышла на небольшую, скрытую в глуши леса, поляну. Лунный свет, пробивший себе дорогу сквозь переплетённые сучья, посеребрил мох, живым ковром устлавший крошечный пятачок – не больше двух туазов в диаметре, свободный от выпирающих повсюду корней и кроличьих нор, куда Колен, с трудом поспевавший за девушкой, несколько раз чуть не угодил ногой. Вместе они развели костёр, работая слаженно и не произнося при этом ни слова. Колен бросил на землю свою куртку и сел, подтянув под себя согнутую ногу. Прохладный весенний воздух приятно освежал кожу. Патюрель отстегнул от ремня флягу, вынул пробку и отпил немного рома, который всегда носил с собой с тех пор, как стал флибустьером. Горячий напиток моментально согрел горло. Таррантина присела рядом и тоже потянулась сложенными в трубочку губами к горлышку бутылки. Он был уверен, что она не сделала даже глотка, только смочила губы, но глаза её при этом расширились, она весело рассмеялась и, оттолкнувшись от его рук, отскочила к костру. Огонь вспыхнул искорками в угольках её глаз, тонкие руки взметнулись к небу, как и языки раздувшегося пламени. Тело изогнулось, точно молодая лоза, и длинные косы змеями обернулись вокруг крепких бёдер. В этот пронизанный первородной магией миг Патюрель ясно увидел, что перед ним вовсе не девочка, а женщина – одна из дочерей Евы. Таррантина опустила веки, погрузившись в своеобразный транс. Не размыкая плотно сжатых губ, она начала издавать вибрирующие звуки, то низкие горловые, то пронзительно высокие. Они нарастали и обрывались, рождая мелодию, и все движения индианки подчинились этой таинственной музыке. Колен видел, как мелькали маленькие босые ступни, утаптывая мох возле костра, как дрожали и сталкивались пурпурные ракушки на рукавах мешковатого платья, когда принцесса сильно встряхивала плечами. Освещенная с одной стороны серебристым светом луны, а с другой – золотым пламенем, Таррантина казалась существом из другой реальности, что рождает порой в полночный час воображение. Патюрель смотрел этот спектакль, предназначавшийся ему одному, и его мужской инстинкт безошибочно угадал суть происходящего, ибо то был призыв, древний как мир. И когда мелодия в один миг оборвалась, а индианка подалась ему навстречу, он без колебаний открыл ей свои объятия. Ну а дальше всё было намного проще, чем разгадывать путанную индейскую логику. Абсолютно гладкое тело, такое гибкое и податливое, дрожа замирало в его руках. Груди оказались хоть и маленькими, но вполне сформировавшимися. Твёрдые круглые ягодицы легко помещались в ладонях нормандца. Он ловко подмял девушку под себя, нависнув над ней устрашающей громадой мужского тела, и, замерев на мгновение, спросил: – У тебя были мужчины прежде? Ему не пришло в голову, что вопрос прозвучал по-французски, и индианка могла его вовсе не понять. Но она кажется поняла и, продолжая радостно улыбаться, быстро закивала. Спустя несколько мгновений тишину ночного леса разорвал крик подстреленной чайки. Колену не раз говорили, что индейские женщины без стеснений отдаются белым. Подобных историй он слышал немало. И всё же испытал нечто похожее на укол совести, овладевая хрупким невинным телом, и даже смутную жалость, увидев, как по смуглым щекам индианки скатилось несколько прозрачных слезинок. Когда он, насытившись, отстранился, Таррантина по-детски сжалась, подтянула к груди колени и свернулась клубочком под тем, что осталось от нехитрой одежды. Колен подбросил в костёр хворост и повернулся, ожидая прочесть в глазах-угольках страх, обиду и бессильную ярость. Мог ли он тогда ошибиться? Или это отразившееся в их черной глубине пламя сыграло с ним такую шутку? Таррантина смотрела на него с восхищением. Всё ещё тихонько всхлипывая, она потянулась к нему и приникла к крепкому предплечью, глядя снизу-вверх, как бесконечно преданная собака. И, вместо того, чтобы сказать какую-нибудь колкость, он сурово произнёс: – Не лги мне больше. Таррантина опять закивала. Тогда и начались их странные отношения. Женщины – сложные существа, а женщины-индианки – так и вовсе! Таррантина дарила ему себя беззаветно, легко перенося нечаянную грубость, обходясь без лишней нежности, довольствуясь лишь тем, что желанна. Он же отказывался замечать очевидные вещи, приписывая её поведение какой-то индейской игре. Это был естественный по своей сути союз между мужчиной и женщиной и, в тоже время, такой противоречивый, учитывая то, кем они являлись. Он – зрелый мужчина, оставивший за плечами полвека долгой трудной жизни, годы рабства, пиратство на собственном корабле, моря и океаны, порты и столицы. Он видел всё! Она – юная девушка, весь мир которой умещался на нескольких островах Французского залива. На всём белом свете сложно отыскать двух таких непохожих друг на друга людей! Пока грубая загорелая ладонь нормандца скользила по гладкому блестящему от медвежьего жира телу, узкие пальцы индианки зарывались в густые волосы на его широкой груди. Колен был крепок и могуч, как многолетний дуб, Таррантина – тоненькая и гибкая, как стебелёк маиса. Однажды, ради шутки, он подхватил её одной рукой и нёс легко, словно пушинку, до их заветного места в лесу. А она обернулась вокруг него, как котёнок, и хихикала всю дорогу. Напрасно Колен думал, что их «забавы» принимаются индейцами, как нечто само собой разумеющееся. И лишний раз он убедился в этом, когда спустя какое-то время вновь посетил остров. Подойдя к великому вождю, он по традиции поклонился и в качестве подарка протянул Матеконандо мешок превосходного табака, который индейцы, да и белые, очень ценили. Но вождь грубо выхватил мешок из его рук и одним махом высыпал драгоценное содержимое на песок, а потом принялся топтать его ногами, громко выкрикивая что-то на своём языке. Патюрелю не нужен был переводчик, чтобы понять, что на него сыпется отборная брань. Он молча развернулся и пошёл прочь. Но Тина (он сам придумал для неё это имя, более привычное для его слуха) догнала его и, заливаясь слезами, что-то быстро затараторила, так, что понять её было почти невозможно. Потом она ухватилась за полы его одежды и несколько раз повторила: «Нэйели», что означает: «мой любимый!». Всякий раз, покидая её, одиноко стоящую на берегу, он давал себе обещание, что больше не вернётся. Молодая принцесса легко отыщет себе достойного партнёра среди своих соплеменников, а он перестанет в конце концов чувствовать себя господином краснокожей рабыни. Но проходили недели, иногда месяцы, и его вновь тянуло к затерянному среди десятков других острову, омываемому с четырёх сторон пенными водами Пенобскота. Туда, где сидит на песке и ждёт Кэлетэку его Тина. Чтобы снова заглянуть в маленькие раскосые глазки и проверить, не почудилось ли ему, действительно ли в груди этого божьего создания бьётся сердце, наполненное такой привязанностью к нему? Её взгляд, полный доверия, восторга и …любви, раз за разом проникал всё глубже в его очерствевшую душу. Потому что ТАК на него до сих пор не смотрела ни одна женщина. Да куда же она запропастилась?! Колен мог поклясться, что видел её в толпе индейцев возле часовни. Этой весной она сама пришла к нему на «Большую землю». Скорее всего, ей пришлось идти пешком много дней и ночей, ночуя в самодельных шалашах или на груде листьев под деревьями. Индейцы бесконечно выносливы, когда перед ними стоит определённая цель. И Тина могла быть крайне упорной, когда вбивала что-то в свою прелестную головку. Он остановился и хорошенько прислушался. Птицы смолкли, и в воздухе едва ощутимо повеяло запахом медвежьего жира. Если так пойдёт и дальше, Патюрель станет настоящим следопытом, и всё благодаря этой девчонке. Несколько дней назад он уже совсем было поймал её недалеко от индейской деревни, но Тина выскользнула из его рук, как непоседливый ручеёк, просочившийся сквозь пальцы, и до сих пор где-то пряталась. Больше он её не упустит! Однажды она уже убегала от него. Это случилось той осенью, когда он задержался с Пейраками в Салеме. На остров тарратинов он прибыл значительно позже обычного, отправившись в плавание лишь тогда, когда караван, увозивший Жоффрея и Анжелику вглубь континента, скрылся за уходящими в серую дымку холмами. Прежде, когда он причаливал на шлюпке к её берегу, она или уже стояла, замерев, словно изваянная из красной глины статуя, или мчалась вприпрыжку из глубины поселения. Но в тот раз его никто не встретил. В течение всего дня он не видел её круглого личика среди обступающих со всех сторон индейцев. Когда стемнело, Колен сам пошёл на их полянку, но Таррантины не было и там. Зато повсюду валялась выдернутая с корнем трава, перевернутый к верху чёрной земляной стороной мох. А старое бревно, которое Колен сам притащил сюда, чтобы было удобнее сидеть возле костра, было изрублено в мелкие щепки. Можно было подумать, что там бесилась дикая кошка! Они увиделись лишь на следующий день. И Колен был поражён теми переменами, что произошли в его девочке. Она стояла на отмели, сложив на груди руки. Сердитые глаза ещё больше сузились, а ноздри маленького носика раздувались, как у дикого вепря. Она заговорила, и её голос был полон яростного негодования: – Ты любишь её, Кэлетэка? – она посмотрела на море, и Колен не сразу понял, о ком она говорит. Повернув голову, он увидел мирно покачивающееся на волнах «Сердце Марии», нос которого украшала золотая скульптура. Колен не ответил, в задумчивости рассматривая ту новую Тину, которая предстала перед ним, объятая ревностью. То была уже не восторженная девочка, это была принцесса племени, скорее всего, не раз хладнокровно наблюдавшая за тем, как её соплеменники одним ударом томагавка сбивали противника с ног и молниеносным движением остро наточенного ножа снимали с него скальп. Хоть раньше Колен об этом не задумывался, в эту минуту он с легкостью представил, как она торжествует над поверженным врагом, и тарратины преподносят ей в дар окровавленные волосы. – Ты любишь Каву, Кэлетэка? Говори! – она топнула ногой, обутой в расшитые бисером мокасины. Кава… Так они называли Анжелику. Но как мог он ответить на этот вопрос, если сам не знал на него ответа? Любовь – есть нечто, дарованное людям Богом, благословение небес. Они с Анжеликой любили друг друга по-настоящему, он знал это. Но то было давно. Их чувства – чувства Адама и Евы, выброшенных из рая на проклятую землю, остались навечно там, в горячих песках Марокко. То, что было между ними, останется с ним навсегда, в самом потаённом уголке души. Колен верил, что и Анжелика навечно сохранит память о тех суровых днях, ставших их, пусть короткой, но всё же историей любви. Никогда более не повторится с ними подобного, но и того, что было никто не в силах у них отнять. Колен вспомнил, как Жоффрей встретил его на пороге дома, в котором жил в Салеме, словами: – Иди к ней. Она зовёт тебя! – Меня? – удивился Колен. – Да. Она в бреду. Ей кажется, что она в Мекнесе! Патюреля не надо было просить дважды. Перепрыгивая через ступеньки, он бросился в спальню Анжелики. А потом вёл её сквозь кошмар, рождённый лихорадкой, также как когда-то вёл через смертоносную пустыню. Таков был его удел, предначертанный судьбой: он трижды стал её проводником! В последний раз это случилось весной, когда, бросив всё, отправился, преодолевая снега и замёрзшие русла рек, в Вапассу, чтобы привести Анжелику живой и невредимой к тому, кто божественным провидением был дарован ей в мужья. – Так знай, Кэлетэка, я не отдам тебя Каве! Если она заберёт твоё сердце, как забирает сердца других мужчин, я убью её! И пусть духи покарают меня за это! Колен качнул головой, отгоняя неприятное воспоминание, как назойливую муху, и в ярости стукнул кулаком по стволу дерева. – Тина! – прокричал он в лесную чащу. И ему почудился где-то в отдалении её заливистый смех.

***

Полумрак тесной исповедальни рассеивался двумя лампадами, подвешенными под низким потолком, и фигура замершего перед Анжеликой мужчины отбрасывала длинную размытую тень на противоположную стену. Не узнать его было невозможно! Конечно, он изрядно похудел, а прежде загорелое лицо посерело и осунулось, как после продолжительной болезни. Но светло-серые глаза смотрели на женщину с прежней добротой и теплом. О, да, она узнала его! И тёмно-русые волосы, спадавшие на плечи, и уже почти совсем поседевшую старомодную бородку…. К поясу его тёмно-синих штанов, забранных в высокие сапоги, была пристёгнута шпага, а под дорожной накидкой серебрился вышитый на одежде мальтийский крест. Перед ней стоял полковник де Ломени-Шамбор. – Не бойтесь, прошу вас, – проговорил он, обезоруживающе улыбнувшись и сделав шаг вперёд, – это действительно я. Анжелика протянула руки и, как слепая, едва касаясь, провела подушечками пальцев по впалым щекам, истончившимся векам, высокому с наметившимися морщинами лбу. – Но как? Как это возможно? – повторяла она в исступлении, – ведь я сама… сама… Она отчётливо вспомнила как нажала на ледяной курок, как грянул оглушительный выстрел, как человек, которого она привыкла считать верным другом, упал, и снег под ним через минуту окрасился багряной кровью. – Рука лучшего стрелка в Акадии дрогнула, – услышала она голос Ломени, проникший сквозь пелену воспоминаний, – я сам не мог в это поверить, когда очнулся в госпитале в Квебеке. Монахини, ухаживавшие за мной, сказали, что пуля прошла всего в одном дюйме от сердца, – он положил ладонь на грудь, – вот здесь. Анжелика вгляделась в лицо мальтийского рыцаря, в сумрачном помещении казавшееся призрачным, и, утонув в чёрных озерах его расширившихся зрачков, она с удивительной ясностью представила картину: по заснеженной равнине бежит отряд индейцев, четверо из них впряжены в самодельные ивовые сани, на которых лежит неподвижное тело. Полозья разрезают безупречный ослепительно-белый ковёр, и взлетающая позёмка оседает белой пылью на мертвенно-бледном лице. Серебряная бахрома повисла на бровях и слипшихся ресницах, только на усах и бороде она тает от едва различимого дыхания. Мужчина под слоями брошенных поверх саней шкур жив, вопреки смертельной ране. – Вы спаслись, – задумчиво проговорила Анжелика, – абенаки много недель везли вас раненого в Квебек. Холод стал вашим первым целителем, стянув края раны и остановив кровотечение. Вы пришли в себя только в монастырском лазарете. Ломени не перебивал, завороженно глядя на то, как играет свет лампады на золотистых волосах мадам де Пейрак. – И, как только сознание вернулось к вам, вы попросили отыскать среди приведённых индейцами пленных женщину с тремя маленькими детьми. Он судорожно вздохнул и закончил за неё немного осипшим голосом: – Но её нигде не было. Ни среди взятых в плен, ни среди тех, кто прибыл в Новую Францию по своей воле, спасаясь от лютых морозов и голода. – Тогда вы решили, что эта женщина погибла? – Да, – прошептал Ломени, и его благородные черты исказила гримаса боли, – эта мысль жгла моё сердце сильнее, чем пущенная вами пуля! Пелена пала с моих глаз, и, прозрев, я уже не мог чувствовать себя по-настоящему живым, потеряв не только самого близкого мне человека – Себастьяна д'Оржеваля, но ещё и став виновным в смерти самой лучшей, самой чистой и доброй женщины на земле. Грудь мальтийского рыцаря тяжело вздымалась под коротким церковным облачением. В наступившей тишине было слышно, как за дверью поскрипывают половицы под ногами всё ещё толпящихся в часовне прихожан, и Анжелике пришло в голову, что полковник сильно рисковал, появившись в Голдсборо, ведь трагедия, случившаяся в Вапассу, была на слуху у всех, также как и то, что именно Ломени стал её причиной. – Весна принесла избавление, – лицо Ломени-Шамбора посветлело, и в вибрирующем голосе послышалась радость, – весть о том, что господин Патюрель вместе с графиней де Пейрак интересуются судьбой гугенотов, захваченных абенаками, проникла сквозь стены монастыря, солнечным лучом пробив мрак окружавшей меня безысходности. – И вы решили отыскать меня? – Не совсем так, – Ломени робко улыбнулся, – я не был уверен, что имею право предстать перед вами после всего случившегося. Но, когда дела ордена привели меня в Пор-Рояль, где я столкнулся с маркизом де Виль-д’Авре, я не смог побороть искушение вновь взглянуть в ваши волшебные глаза. К моему огромному облегчению, вы и ваши дети оказались живы и здоровы. – А, между тем, мы были на волосок от гибели, – она произнесла это спокойно, но улыбка тут же покинула лицо рыцаря, и он покачнулся, а потом вдруг упал перед ней на колени. – Бог свидетель, я не хотел причинять вам зло, а лишь следовал своему христианскому долгу! В какой-то момент боль утраты заслонила собой здравый смысл. Я думал, что выполняю ЕГО волю. Анжелика ласково погладила его волосы и проговорила с материнской нежностью: – Бедный, бедный… Как вы измучились! Вы оказались в плену заблуждений, будто мы с отцом Оржевалем представляем противоборствующие стороны, но смею вас заверить, что это не так. По крайней мере, этой зимой мы смогли построить мост над разделявшей нас пропастью. Да, – ответила она на его растерянный, непонимающий взгляд, – мне суждено было повстречать этого удивительного человека, но не тешьте себя напрасной надеждой. Теперь он действительно мёртв. Это случилось на моих глазах, и вы, как никто другой, заслуживаете правды о его последних днях. Анжелика прижала его голову к своему животу, а он, в свою очередь, обхватил её колени. – Какая горькая ирония: вы оплакивали его в то время, когда он был ещё жив, а он горевал над вашей кончиной, и тоже напрасно. Сейчас вы выслушаете меня, и многолетняя боль, что терзает ваше сердце, отступит. Вы обретёте утраченное равновесие. Анжелика глубоко вздохнула и, сосредоточив внимание на кружащихся в полосе света от лампады пылинках, заговорила тихим ласковым голосом, так, как матери обычно успокаивают детей. Она сознательно обходила в своём рассказе острые углы, способные бросить тень на д'Оржеваля. Ломени эти подробности не нужны, а святой отец сполна искупил свой позор, и даже ирокезы, съев его сердце, признали это. Зато она постаралась припомнить как можно больше о том, что он говорил о своём друге де Ломени-Шамборе. Некоторые их беседы всплывали в памяти с поразительной точностью, и ей казалось, что и сейчас она ещё слышит слабый от болезни, но такой уверенный и властный голос Себастьяна. Это напоминало исповедь, с той лишь разницей, что исповедник стоял на коленях перед исповедующимся. Анжелика чувствовала, как каждое её слово, подобно шёлковой нити, скрепляющей повреждённую кожу, стягивает края разорванной души полковника. Она исцеляла его с тем же спокойным усердием, с которым ей приходилось лечить моряков с "Сердца Марии". Рана Ломени не заживёт в один момент, она ещё долго будет тревожить графа, но больше не будет кровоточить, а со временем превратится в едва заметный рубец. Она не могла сказать точно, сколько прошло времени, прежде чем она закончила. Полковник не шевелился, но Анжелике казалось, что она видела, как его плечи несколько раз вздрогнули под чёрной дорожной накидкой. Когда он поднял голову, она не удивилась, заметив две мокрые дорожки, прочерченные из уголков глаз по впалым щекам и затерявшиеся в клиновидной бородке. – Спасибо, – она, скорее, угадала, чем услышала его слова. Анжелика наклонилась и поцеловала графа в лоб. Словно завороженный, он смотрел, как она подняла гладкие тонкие руки и сняла через голову шёлковый шнурок, на котором плавно раскачивался маленький самшитовый крестик. Затем она медленно надела его на шею Ломени. На тёмной ткани знаменитый рубин светился особенно ярко. – Я уверена, что Себастьян был бы счастлив, если бы знал, что эта вещь достанется именно вам. Так он всегда будет с вами. Ломени сглотнул подступивший к горлу комок и собрался что-то ответить, но не успел. Распахнувшаяся дверь разрушила ту волшебную, почти интимную атмосферу, что царила всё это время в исповедальне. Обернувшись, Анжелика оказалась лицом к лицу с Жоффреем. Игра теней, рождённая ярким освещением нефа, сделала шрамы на его изуродованном лице ещё более заметными, чем обычно. За спиной графа де Пейрака маячил маркиз де Виль-д'Авре, нервно теребящий немного съехавший набок парик. Остальные прихожане, видимо, уже разошлись, по крайней мере, Анжелика не видела их присутствия. – Значит, это правда, что мальтийские рыцари не ведают страха? – холодно процедил Жоффрей. – Нужно быть настоящим храбрецом или безумцем, чтобы, явиться сюда и рассчитывать на то, что вам в очередной раз сохранят жизнь. Анжелика почувствовала, как у неё онемели ноги, и по спине пробежал холодок. Она заслонила собой Ломени-Шамбора, который тем временем уже поднялся на ноги и смотрел на Пейрака с выражением полной покорности судьбе. – Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? – воскликнул маркиз, встав на цыпочки, чтобы выглянуть из-за плеча Жоффрея. –Господин де Пейрак, вы же не собираетесь…. Вы же не убьёте его?! – Почему нет? В моё отсутствие этот человек пришёл, чтобы осквернить и уничтожить мой дом, – слова Жоффрея падали в опустевшее пространство храма подобно металлической дроби, – единственное, в чём я ещё сомневаюсь, так это что предпочесть – убить вас на дуэли, позволив сохранить то, что осталось от вашей чести, или публично казнить, как преступника, на радость тем, кто потерял в Вапассу своих родственников и друзей. – Одумайтесь, – взмолился маркиз, нервно оглядываясь, – давайте-ка лучше успокоимся и поговорим. – Пощадите его ради меня, – Анжелика в отчаянии вцепилась в плечо мужа. – Доброта госпожи де Пейрак, – сказал Жоффрей, по-прежнему не глядя на неё, – не знает границ. Моё же снисхождение к вам, господин де Ломени, давно исчерпано. Ломени-Шамбор, напротив, безотрывно смотрел на женщину, несколько минут назад подарившую ему нечто, куда более ценное, чем жизнь. Он и сам ещё не успел до конца осознать благодать, сошедшую на него после этого разговора. – Пожалейте вашу жену, монсеньор, – проговорил он, – я готов ответить за свой поступок и не боюсь смерти. Но если вы согласны, чтобы напрасное кровопролитие не омрачило взор той, которую вы любите, я тотчас покину Голдсборо навсегда. Европа готовится к войне с Османской империей, и моё место сейчас на Мальте, где рыцари откликнулись на призыв Папы Иннокентия XI к созданию Священной лиги. Я могу поклясться на Библии, что никогда более не потревожу покой вашей семьи. Я и так, – он опустил взгляд на крестик на своей груди, – слишком злоупотребил добротой госпожи графини. – Я прошу вас, – с мольбой в голосе произнесла Анжелика, пытаясь поймать взгляд Жоффрея. Пейрак постоял неподвижно с минуту, потом медленно повернулся к жене и отступил в сторону от двери. Виль-д'Авре облегченно выдохнул и вытер лоб длинными локонами парика.

***

Граф де Ломени-Шамбор, накинув на голову капюшон и запахнувшись в дорожную накидку, уходил из Голдсборо, оставляя позади сомнения и тревоги. Поднявшись на очередную возвышенность, он в последний раз оглянулся. Но смотрел он не на корабли, гордо раскачивавшиеся на волнах с приспущенными парусами и яркими развевавшимися флагами, не на россыпь разноцветных крыш многочисленных домиков поселенцев, и даже не на небесно-голубые стены часовни, чья башня, казалось, протыкала плывущие облака сверкавшим на солнце католическим крестом. Он смотрел на мужчину и женщину, стоявших на дороге так близко друг к другу, что их силуэты с этого расстояния казались слившимися в один. – Он погибнет на этой войне, – сказала Анжелика, глядя, как постепенно уменьшается, удаляясь, фигура полковника. – Возможно, – подтвердил Жоффрей. Он тоже чувствовал, что больше они не увидят мальтийского рыцаря, – думаю, для него будет лучшим выходом встретить смерть с гордо поднятой головой, как и подобает настоящему мужчине.