Песнь песен

      За несколько часов Гэвин так извёлся от нетерпения, что даже потряхивало слегка. Занять руки было уже нечем – он прибрался в единственной комнате, перестелил постель, привёл в порядок себя, а до ужина оставалось ещё добрых часа полтора.       Поэтому Гэвин отобрал у Кэры метлу и сосредоточенно мёл садовые дорожки до тех пор, пока насмешливый голос не окликнул его из вечерних сумерек:       – Я думал ты стражник, а ты ещё и садовник?       – На полставки, – усмехнулся Гэвин, соображая, куда бы деть метлу и не подставит ли он Кэру недометённой дорожкой. Ричард понял его заминку по-своему.       – Я помогу.       И, пока Гэвин подбирал упавшую челюсть – в самом деле притащил вторую метлу. В четыре руки подметалось куда веселее, Гэвин шутил и подмигивал, Ричард улыбался – той самой особенной улыбкой, будто предназначенной только ему одному, будто в целом мире никого больше нет кроме Гэвина, блядь, Рида.       Из-за этой улыбки Гэвин окончательно уверился: этой ночью он позволит Ричи всё, чего бы тот ни пожелал. Поэтому, когда задвинул надёжный засов на двери своей комнаты в южной башне и почувствовал крепкие руки на талии – обернулся, поднял голову, подставляя губы. И угадал.       Ричард привлёк его к себе, поцеловал – мягко, нежно, совсем не так, как целовался сегодня утром, но кровь всё равно отхлынула от мозга к члену. Гэвин не знал, будет ли ему позволено распускать руки – между безродным стражником и благородным лордом всё же лежала пропасть и адреналина, чтобы легко её перешагнуть, как утром, не было – поэтому только целомудренно обнял за пояс, подставился под изучающие ласковые ладони.       Ричарду ничего не мешало, никаких пропастей он, видимо, не ощущал, целовал неторопливо, обстоятельно исследовал его рот языком, скользнул сильными руками вверх по бокам, одобрительно сжал пальцы на хорошо развитых грудных мышцах, и Гэвин увлёк его к постели, упал на спину, шумно выдохнул, когда сверху прижалось тяжёлое тело, подставил под требовательные губы шею.       Ричард с видимым удовольствием об него потёрся, жарко выдохнул на ухо что-то явно одобрительное, прикусил кожу на ключице, проворно расстегнул первые несколько пуговиц, и Гэвин, почувствовавший себя в полной безопасности, бездумно рванул застёжку дальше.       Твёрдые пальцы скользнули по груди, по едва намеченным кубикам на животе, он выгнулся, подставляясь, Ричард скользнул ладонями вниз, на поясницу, а потом выше, к лопаткам, и Гэвин, едва успев подавить инстинктивный порыв отшатнуться, на автомате рыкнул:       – Не трогай!       Год назад обезумевшая горгонида жрала его живьём, и её треугольные зубы оставили на спине и боках уродливые толстые шрамы, мышцы спины восстановились не полностью, левое плечо одеревенело и неохотно двигалось. Мог бы вообще инвалидом остаться, но повезло, увечье ограничилось только лёгкой потерей подвижности, кошмарами и тупым нытьём по ночам на перемену погоды.       И вот такими проблемами. Пальцы Ричарда совершенно точно нащупали неровную, бугристую поверхность плохо заживших швов, и Гэвин замер, ожидая ответной – предсказуемой и болезненной – реакции.       Ричард не оттолкнул. Он прижался теснее, кувыркнулся, переворачивая их обоих – сильный, просто пиздец – и, глядя своими невозможными глазами снизу вверх, светло улыбнулся.       – Хорошо. Командуй.       Гэвин решительно не видел ничего хорошего, но Ричард улыбался слишком открыто, слишком искренне, не отводил взгляд, и его возбуждённый член всё так же бодро упирался в бедро сквозь тонкую ткань брюк.       – Если ты хочешь сверху, то я не против, только…       Гэвин замялся, пытаясь подобрать слова. «Только не трогай мои шрамы, не касайся их, не смотри, забудь как-нибудь, что они есть, у меня же забыть почти получилось, спасибо, блядь, пожалуйста!» во что-то внятное не складывалось, но Ричард только головой покачал.       – Нет, – сказал он, всё так же кротко и чуть смущённо улыбаясь. – Так даже лучше, у меня нет опыта и я боюсь ошибиться.       Чувствуя, как округляются глаза, Гэвин изумлённо на него уставился. Не может же быть, чтоб такой красавчик упал в его постель девственником, не в двадцать же с гаком лет, ну? Целовался он весьма бодро и умело, и в рот брал не смущаясь!       – Ты ведь не девственник? – на всякий случай уточнил он.       – Так получилось, – Ричард снова обезоруживающе улыбнулся. – Ни с кем не хотелось зайти настолько далеко. И я никогда не спал с людьми…       Пассаж про людей Гэвин не понял, нахмурился, и Ричард тут же поправился:       – С такими, как ты.       «Волнуется», – решил Гэвин и как-то сам успокоился, взяв на себя ответственность и контроль. У него хватало и опыта, и желания сделать первый раз как можно более приятным, раз самому в своё время не повезло.       – Два правила. Даже три, – сказал он, приподнимаясь и стаскивая с плеч рубашку. – Первое: ты в любой момент можешь меня остановить. Второе: если тебе хоть что-нибудь не понравится – не молчи. И третье: первый раз всегда больно. Ты точно хочешь?       Ричард кивнул и, вытащив из недр шкафа заготовленную заранее колбу с розовым маслом, Гэвин вернулся в его объятия. Теперь, когда ведущим был он, проблема куда деть руки и что позволено делать рассосалась сама собой, и руки потянулись облапать с головы до ног.       Ричард был великолепно сложен. Широкие плечи, узкие бёдра, бесконечно длинные ноги, округлые ягодицы, идеально лежащие в ладонях, одежда мешала, и Гэвин раздел его – трепетно, будто самый лучший, самый желанный подарок в жизни. Разделся сам – торопливо и неряшливо, не отрывая взгляда от обнажённого Ричи, распростёртого на его постели, в полной его власти.       Он собирался изучить его от макушки до пяток – родинки, будто нарочно созданные, чтобы их целовать, нереально гладкую кожу, изящные ладони с аристократичными, длинными пальцами, рельефные мускулистые бёдра.       Он покрыл жалящими поцелуями губы и шею, прикусил по очереди чувствительные соски, вылизал плоский живот, с удовольствием взял в рот большой твёрдый член. Гэвин хотел этого ещё утром – почувствовать на языке горьковато-солёный вкус, каждую выпуклую венку, шелковистую крупную головку, аккуратно сжать тяжёлые яйца в ладони.       С девственниками уже приходилось иметь дело, он ждал смущения и робости, стыдливости, но Ричард удивил. Красивый, доверчивый, отзывчивый, он с удовольствием целовался, обнимал, прижимался, умопомрачительно стонал, когда Гэвин жадно заглатывал его член до лобка и мял ягодицы, не стесняясь, сжимал его волосы в пальцах, направляя, толкался бёдрами в рот – аккуратно, но без лишней застенчивости.       За двадцать шесть лет встречались партнёры более стеснительные и зажатые даже спустя несколько месяцев регулярных потрахушек, а этот не дёргался, даже когда скользкий от масла палец с трудом преодолел тугое кольцо мышц, вздрогнул только и пошире развел колени.       Он совершенно точно не лгал. Не то чтобы Гэвин сомневался в правдивости его признаний, но окончательно убедился только сейчас, когда девственно-тугое кольцо ануса сжало его палец в горячем плену, мышцы, непривычные к подобным ласкам, неохотно растягивались, но времени было полно и выдержки хватало.       Для Ричарда хотелось показать секс с лучшей стороны, поэтому он лежал на нём – мускулистом и горячем – толкался пальцами в тесную задницу и языком – в жаркий нежный рот, Ричард дрожал ресницами, тяжело дышал, едва слышно постанывал в поцелуи.       Гэвин самому себе удивлялся. Полгода ни с кем не трахался, а заполучив в свои руки такую роскошную детку – терпел, открывая в себе просто бездонный колодец выдержки, осторожничал и не экономил дорогое масло.       Ричард кончил, когда смог принять в себя три пальца. Гэвин пришёл в восторг – ему чертовски понравилось смотреть, как кончает Ричи под ним, ощущать, как судорожно стискивает пальцы растянутая задница и чувствовать, как между прижавшимися телами становится влажно и липко от семени. И как зажатый между животами крупный член остаётся твёрдым после первого оргазма – тоже.       Он не помнил, был ли у него в жизни хоть раз такой охуенный любовник. Красивый, отзывчивый, ласковый, и, когда Ричард совсем расслабился в полеоргазменной неге – он овладел им. Придерживая член рукой, толкнулся в растянутую, жаркую тесноту, медленно, не отрывая взгляда от исказившегося лица. Ричард ощутимо напрягся, сжал его бёдрами, пальцами впился в скомканную простынь.       – Больно? – Гэвин знал, что больно, спросил, чтобы отвлечь, но Ричард мотнул головой.       – Нет. Непривычно… Туго. Не знаю…       Гэвин его поцеловал. Проникал языком между гостеприимно разомкнувшихся губ и членом – между скользких от масла круглых ягодиц до тех пор, пока лобком не упёрся в поджавшиеся крупные яйца. Медленно двинулся обратно. Ричард не зажимался, идеально принимал его, будто они – половинки чего-то одного целого, наконец-то спаянные вместе. Сложенные вместе кусочки разноцветного витража.       Голова кружилась. Воздуха не хватало, хотя они уже не целовались – Гэвин отстранился, поудобнее перехватил точёные бёдра и трахал уже всерьёз. Нужный угол даже искать не пришлось, их тела подходили друг другу на каком-то совершенно запредельном уровне, Ричард сладко вздрагивал и стонал в голос, не сдерживаясь. Гэвин ускорился – до сочных шлепков влажной кожи, до дрожи напряженного, горячего тела под ним, до низких, хриплых вскриков, раздающихся каждый раз, как член по самые яйца вталкивался в тесную задницу.       Ричард выгнулся под ним – напряжённый, вспотевший, одну руку закинул за голову, вцепляясь в подушки, другой надрачивал себе, в темпе быстрых, сильных толчков, Гэвин видел, как мелькает в кулаке крупная тёмная головка, и это стало последней каплей в чаше терпения.       Оргазм полыхнул от макушки до кончиков пальцев ног. Сквозь спазмы мучительного удовольствия он толкнулся ещё несколько раз в жаркое, тесное нутро, и Ричард ахнул, содрогнулся под ним, кончая, узкая задница сжалась, сделалась ещё теснее, выдаивая последние капли семени.       Гэвин, задыхаясь, упал на тяжело вздымающуюся широкую грудь. Надо было отстраниться, вытащить член, не всем партнёрам нравилось ощущать что-то в заднице после оргазма, но иррационально хотелось не отодвинуться, а, наоборот, прижаться, обнять.       Ричард сам его обнял.       – Ты охуенный, – пробормотал Гэвин, кое-как переведя дыхание.       – Ты тоже, – серьёзно ответил Ричи и сжался вокруг члена, почти не потерявшего твёрдость, игриво двинул бёдрами. – Ещё раз?       «Ебливая детка», – с нежностью подумал Гэвин, не открывая блаженно прикрытых глаз, и потянулся вслепую рукой, приласкать, запустил руку в волосы. Пальцы коснулись чего-то странного – будто мягкое пушистое перо запуталось в шелковистых прядях, но когда Гэвин посмотрел, собираясь выкинуть мусор, невесть как попавший в их постель, то ничего не увидел. Показалось.       – Сейчас водички попью и будет тебе ещё раз.       Заснули далеко за полночь, сплетаясь руками и ногами, влипнув друг в друга. Гэвин думал, что высокородный господин развлечётся и уйдёт к себе, но Ричард никуда уходить не захотел. Засыпая, Гэвин чувствовал, как блаженно гудит каждая натруженная мышца, предвкушал, как сладко будет ныть поясница наутро, был абсолютно уверен, что оно того стоило, и совсем не думал о том, о чём привык думать, проводя ночь с кем-то в одной постели.       А проснулся от неторопливых движений длинных, скользких от масла пальцев глубоко в заднице. Какое-то время он болтался в блаженном сонном нигде – сил окончательно проснуться ещё не было, а заснуть не давало неуклонно накатывающее возбуждение – пальцы у Ричарда оказались волшебными.       Поэтому Гэвин даже глаз открывать не стал – выставил задницу да развёл бёдра пошире. Ричард усмехнулся – его тёплое дыхание обдало ухо – убедился, что расслабленное тело податливо принимает пальцы, и вжался членом между ягодиц.       Универсальный Гэвин одинаково любил быть и сверху, и снизу. Сверху – за контроль и независимость, снизу – за вот это ошеломляющее чувство первого проникновения, когда плотная толстая головка растягивает кольцо ануса и неторопливо продвигается внутрь, раздвигая чувствительные стенки.       – Ох, блядь, – застонал он, позабыв о том, что только что притворялся спящим, и едва слюну не пустил на подушку. – Ричи...       Ричи оттягивал его ягодицы большими ладонями, вталкивался в выставленный зад, вставлял так, что у Гэвина искры из глаз сыпались, Ричи запомнил всё, что с ним делали полночи, не торопился, изводил медлительностью и осторожностью.       Гэвин сжался на его большом члене, двинул бёдрами, давая понять, что с ним можно не миндальничать.       – Как ты сжимаешься, – выдохнул на ухо Ричард, но безмолвной просьбе внял, двинулся размашистей и сильнее, ощутимо придавливая к постели всем собой.       Напрягшийся член тёрся о простыни, пачкая смазкой ткань и живот, Гэвин очень хотел всласть подрочить, но его держали слишком крепко, просунуть ладонь под бёдра не получалось, а потом Ричи и вовсе перехватил его запястья и втрахивал в постель без жалости. От его уверенности и силы дух захватывало, Гэвин плыл, подмахивал и уже не хотел дрочить, хотел навсегда остаться в плену сильных и ласковых рук, насаженный на крепкий член, и с каким-то сожалением почувствовал, как Ричи кончает глубоко внутри.       Окружающий мир крутанулся – Ричард перевернул его на спину и с удовольствием взял в рот, Гэвин подавился вдохом и стоном, неконтролируемо двинул бёдрами, толкаясь в тугую глотку, и кончил. Когда оргазменные спазмы схлынули, он понял, что ему безо всякой брезгливости вылизывают член, яйца и припухший, податливый после траха анус, и только вздохнул, сил удивляться уже не было. Гэвин сам в постели партнёрами не брезговал, но ответная любезность попадалась нечасто, а Ричи просто был идеальным, пора уже признать это, принять и сказать кому-нибудь из богов спасибо за такой щедрый подарок.       В богов Гэвин не верил, но ради одного конкретного лорда Уарр Кея готов был сделать исключение.       – Ты спишь с открытыми глазами, – поделился Ричард, закончив приводить его в порядок. В постель возвращаться он не спешил, разобрал разбросанную по комнате одежду и принялся одеваться. Глаза закрывать и вовсе перехотелось.       – Что, уже утро? – Гэвин с трудом подавил зевок и приподнялся на локте, пытаясь заглянуть в узкое и высокое башенное окошко.       – Почти, – Ричард проворно застёгивал пуговички на рубашке. – Светает, я бы хотел вернуться к себе до того, как братья обнаружат мою пропажу.       После ночного заезда Гэвин бы спал до полудня как мёртвый, поэтому нахмурился и сел, окончательно распрощавшись со сном. Что могло поднять с постели затраханного лорда ещё до рассвета?       – Я тебя разбудил, да? – уточнил он, нервно взлохмачивая волосы. – Извини, мне, бывает, снится всякое...       – Нет, ты спал как убитый, – улыбнулся Ричард, понял, что не убедил, и посерьёзнел, подошёл ближе, подцепил пальцами подбородок, вынуждая посмотреть в глаза. – Гэвин. Кто?       Гэвин как-то очень остро ощутил себя обнажённым. Даже не потому, что сидел на постели, нагой и ничем не прикрытый, а потому, что Ричард наверняка видел его плечи и спину, толстые шрамы, но не отворачивался, смотрел, звал по имени, и от его голоса в груди всё превращалось в горячее желе.       – Горгонида, – признался он, и сказать это оказалось очень легко. – Жрала меня, пока я пытался дотянуться мечом до третьего сердца. Ненавижу нечисть!       В глазах Ричарда что-то мелькнуло.       – Мне жаль, – серьёзно сказал он, будто ответственность брал за ту тварь. – Такого не должно случаться, никогда. Но меня не отталкивают твои шрамы.       На долю мгновения показалось, что должно прозвучать что-то ещё, волнующее, безумно важное, но Ричи только прижался губами к губам, невесомо целуя. Гэвин не расстроился. Рефлексировать он будет потом, когда гости покинут замок Кайберлиф, а пока у него было две недели впереди, и он не собирался ни минуты тратить напрасно. Поэтому тоже поднялся, потянулся к стопке аккуратно сложенной одежды.       – Провожу тебя.       Дорогу до гостевых покоев Ричард и сам бы нашёл, не потерялся, но не возразил, прислонился к косяку широким плечом и сложил руки на груди, дожидаясь, пока неуклюжий со сна Гэвин кое-как влезет в штаны.       На улице светало. За ночь выпал первый в этом году снег, хрустел под ногами. Робкие солнечные лучи красили небо в золотой и розовый, ветра не было, но и без него было холодно, дыхание паром вырывалось изо рта. Гэвин поёжился, кутаясь плотнее в тонкую куртку, и Ричард привлёк его к себе, обнял за пояс надёжной тёплой рукой.       Горячее желе в груди дрожало, истекало сладкой патокой, искрилось нежностью и восторгом.       – Придёшь ко мне вечером? – спросил Гэвин, стоя перед тяжёлыми дверями гостевого дома. – Будет мой черёд сбегать от тебя поутру на дежурство.       – Приду, – улыбнулся Ричард. – Сегодня вечером, завтра, послезавтра...       – Целых две недели, – закончил за него Гэвин, тоже улыбаясь. – Пока вы не укатите в свой...       «Да где же эти Уарр Кеи живут?»       – Я не уеду, – сказал Ричард, и все мысли ворохом высыпались из головы, оставив вместо себя невнятное пузырящееся счастье. – Моя помощь Элайдже ещё долго будет нужна.       – Охуенно же, – пробормотал Гэвин, подставляя губы под последний поцелуй перед недолгим расставанием.       Скрипнула, закрываясь, дверь, и он побрёл обратно, автоматически переставляя ноги и уткнувшись взглядом в разноцветный ковёр облетевших листьев, укрытых тонким, полупрозрачным слоем снега. В груди трепетала, расправляя крылья, обжигающая птица счастья, и Гэвин даже дышал через раз, боясь спугнуть это ощущение.       Что-то на земле неуклонно привлекало внимание, заставляло отвлечься, выдёргивало из ясного, яркого, счастливого мира, наполовину состоящего из грёз и пронзительного чувства влюблённости. Гэвин сперва замедлился, потом присмотрелся.       На снегу явственно отпечатались следы человеческого ботинка и трёхпалой птичьей лапы такого же размера.       Сонную блаженную негу как ветром сдуло. Он замер, будто налетев на невидимую преграду, и неверяще уставился под ноги. Следы, как назло, были аккуратные, чёткие, ступавшая по снегу тварь была тяжёлая, трёхпалый птичий след вдавливался глубоко. Он крутанулся на месте, прошел по следам до каменного двора, куда только что проводил Ричарда, потом вернулся обратно, к двери башни. Других следов не было, по снегу ступали только его сапоги и чьи-то лапы. Все сомнения отпали, он только что рука об руку проводил от своего ложа до гостевого дома... Это.       Гэвина затошнило. Он с этим сосался. Трахал. Позволил трахнуть себя.       Если бы он успел позавтракать – сейчас блеванул бы дальше, чем видел, желчь плескалась где-то под горлом, и он сплюнул этот премерзкий жгучий привкус. Буря в душе требовала действий, в груди жгло, а в сундуке лежало верное оружие против любого монстра, и он кинулся в дом, вытряхнул сразу всё на пол, торопливо развернул свёрток из плотной парусины. Оружие ждало своего часа и дождалось.       Затягивая ремни кастета на запястье, Гэвин немного опомнился. Голос разума твердил, что ворваться в гостевой дом, размахивая мечом – идея так себе, на троечку. Остальные господа Уарр Кей могли не знать о том, что под личиной их брата сидит нежить...       А могли знать.       Гэвин не знал, от какой мысли облился холодным потом больше – что какая-то лесная тварь убила Ричарда и ходит, прячась под его лицом, или от того, что в практически незащищённый замок, полный слабых женщин, вползли аж три гадины, и всех их один Гэвин Рид не уложит ровным рядком.       Он заметался по комнате. Если бы сейчас его хоть кто-то увидел – точно бы решил, что Гэвин сошел с ума, да он и сам не был уверен, что не скорбен разумом. Как он не понял, что рядом не человек? Может, его околдовали? Тонкого хрустального звона чар он не слышал, но мало ли как умеют колдовать лесные чудовища?!       Грудь всё ещё разрывало. Глупое сердце никак не могло поверить и обливалось кровью. Он чувствовал себя преданным и обманутым, пешкой в чьей-то жестокой игре, игрушкой в чужих безжалостных руках...       Сколько рук у этой твари?..       Перестав нервно мерить шагами маленькую комнату, Гэвин сперва прислонился спиной к стене, а потом и вовсе обессиленно сполз по ней на пол. Птица счастья в груди обливалась кровью, умирала, и он умирал вместе с ней.