Песнь песен

      К обеду в голове сформировалось какое-то подобие плана. Информации отчаянно не хватало – сколько тут нечисти, какая у них цель, кто они вообще под человеческим обликом? О лесных тварях Гэвин знал многое, любая гадина могла прятаться под чарами, наводить морок, и его учили чувствовать магию, слышать её, противостоять.       Находясь рядом с Ричардом, он ничего не чувствовал. Наверное, надо было тщательнее прислушиваться к себе, а не тащиться от того, как в штанах член привстаёт от жаркого взгляда серых глаз. Может, Ричарда сожрали вчера? Но ночью, вбиваясь в напряжённое тело, он тоже не чувствовал ничего, кроме глупого счастья, пьянящего восторга и обжигающего удовольствия.       Не пощипывало кожу магической аурой, не шуршал под черепом потусторонний голос, не звенела в ушах недоступная людям магия. Гэвин выдохнул, потёр лицо ладонями. Какой пиздец. Надо поймать тварь. Выпытать у неё всё. Хорошо, что кое-какие необходимые для поимки нечисти вещички он уволок с собой из лагеря на рубеже. До ушей долетел звук обеденного гонга, и Гэвин решительно поднялся. Хватит распускать сопли, нужно действовать.       На Ричарда он наткнулся быстро. Если подумать, он постоянно на него натыкался, их будто тянуло друг к другу невидимой, непреодолимой силой, и сердце сперва замерло, а потом обречённо забилось в груди. Его любовник стоял рядом с Камски и откровенно скучал, пока Коннор-старший что-то увлечённо рассказывал.       Гэвин понятия не имел, какие у них дела и что конкретно господа обсуждают между собой. Тина многозначительно поднимала палец вверх и говорила: «Политика!», но политикой положено заниматься в белоснежном дворце королевы Уоррен, а не в замшелом пригороде Детройта, и таинственные господские дела Гэвина как-то не интересовали. До сегодняшнего дня.       Он стоял, кусал губу и понятия не имел, как привлечь внимание сероглазой твари, и сможет ли эта тварь отвлечься от загадочного хуй-пойми-чего. Стоило подождать до вечера, вечером цель сама придёт к нему в руки, но Гэвин боялся, что за день нечисть кого-нибудь сожрёт. И что за день он изведёт себя до такой степени нервного истощения, что не сможет выполнить задуманное, и останется только два варианта: убить или умереть.       Первым его заметил, как ни странно, не Ричард, а паскудный Коннор. Заметил, но никому ничего не сказал, просто сверлил недобрым взглядом, будто чуял что-то, и Гэвин едва подавил желание спрятаться в ближайшей нише. Потом заметил и Ричард, шепнул что-то на ухо паскудному, надменному братцу и направился прямо к Гэвину. Надо было, наверное, создать хоть какую-нибудь видимость конспирации, но ноги ослабли, и он стоял столбом, смотрел, как Ричард ему улыбается: на ямочки, украсившие скуластые щёки, на узор родинок, на сияющие серые глаза, на него всего: подтянутого, широкоплечего, счастливого.       Тварь. Поганая тварь, натянувшая человеческую личину, нелюдь.       Сердце сбоило. То пускалось вскачь, то замирало. Ричард подошёл близко, очень близко – Гэвин мог чувствовать его дыхание, его тёплый запах – едва заметно качнулся, будто собирался обнять и вовремя опомнился.       – Что случилось, Гэвин?       – Хотел украсть тебя ненадолго.       Он не узнавал свой голос. Хриплый, подрагивающий, чужой. Ричард нахмурился.       – Ладно.       Тварь даже не спросила зачем. Тварь развернулась, бросила пару слов господам Уарр Кей. У Гэвина так шумело в ушах, что он не услышал, что именно, он цапнул тварь за рукав и потянул за собой, потому что был слишком близок к тому, чтобы сгрести высокий воротник неизменно чёрной рубашки в горсть и орать.       На улице его попустило. Ветер выстудил ледяную испарину на висках, выдул всё лишнее, оставил только холод и решимость. Ричард вопросов не задавал, а Гэвин вдруг кристально чётко понял, что делать дальше, и, закрыв за ними дверь собственной башни на тяжёлый засов, обернулся – и сразу потянулся руками.       – Думал о тебе всё утро, – выдохнул он в теплое ухо. – Скучал – пиздец, Ричи.       Ричи не возражал. Будто тоже думал, скучал и хотел – по крайней мере, когда Гэвин стянул с него рубашку, в обтягивающих брюках наметилась внушительная выпуклость. Будто вот так уволочь в постель посреди бела дня было не подозрительно, а волнующе.       Гэвин уронил его на постель. Понимал, что физически Ричард сильнее, его с места не сдвинешь, если не захочет, но тот легко подчинялся, идеальный любовник, нечисть лесная.       – Дай сюда руки.       Ничего не подозревающая тварь вытянула ладони с такой доверчивостью, что Гэвин едва не передумал, – это же его безупречный Ричард, он сам всё расскажет, если спросить, – но всё же справился с собой, взял заранее сложенный у изголовья побег разрыв-травы и приложил к бледной коже. Тварь уже обманула, обманет ещё раз.       Ричард вскрикнул и дёрнулся, едва не сбросив с себя. Засушенная лоза мгновенно ожила, обвила жилистые запястья, скользнула выше, до локтей. Следующий побег он приложил к шее, придушить не помешает и орать на весь замок никто не будет.       Тварь под ним хрипло, задушенно закричала, рванулась сильнее, судорожно пытаясь освободиться, и на этот раз Гэвин не удержался, скатился на пол. Подхватил арбалет, спрятанный под кроватью и загодя заряженный серебряными болтами, поднялся на ноги.       Он видел немало нечисти. Бесформенные тела, множество конечностей, глаза в неожиданных местах, чёрная, зловонная жижа, заливающая всё вокруг – нечисть как есть.       Распростёртый на постели Ричард в целом всё ещё оставался человеком. Ни множества глаз, ни десятка рук. Гэвин присмотрелся – разрыв-трава реагировала только на магических существ – и заметил крошечный венец из перьев в волосах, прямо над ухом, побелевшие, светящиеся глаза, распахнувшиеся на пол лица, отметил по-птичьи заострившиеся черты лица. Запястья, передавленные лозой, роняли на подушку капли странной синей крови и пёрышки.       Тварь на постели захрипела, рванулась, упёрлась ногой в постель, вместо человеческой ступни он увидел те самые птичьи когтистые лапы и окончательно классифицировал пойманное чудовище. Гарпия.       Теперь Гэвин понял, почему голос Ричарда казался ему знакомым. Вспомнил. Тёмные холодные ночи у костра, шорохи в угрожающе близкой темноте, влажный хруст и сочное тихое чавканье, – нелюди жрали трупы своих по ночам, – а выше деревьев, вместе с лунным светом серебрилась и морозно звенела скорбная песнь гарпий.       Говорили, они так заманивают неосторожных часовых и разведчиков в лес и там пожирают. Или что у них как раз сезон спаривания, потому что яйца лучше всего откладывать в тёплый человеческий труп. Или что они так плачут по своим мёртвым, но в эти сказки, сохранившиеся с тех времён, когда люди и лесной народ жили бок о бок, никто не верил. В этих же байках говорилось, что они красивые все, дивный народ, а он своими глазами видел отвратительные бесформенные туши.       – За что, Гэвин?       Даже задушенный и хриплый, голос Ричарда серебрился теми же самыми переливами. Если внимательно прислушаться, в нём можно было расслышать шёпот ветра, шорох листвы, хрустальный говор ручья... Гэвин не прислушивался. Он поднял арбалет повыше и выстрелил. В плечо, он не хотел убивать сразу. Ему нужны были ответы, и он спросил, заглушая собственным голосом стон боли:       – Где Ричард?       Гарпия тряхнула головой, моргнула белыми глазами, приходя в себя.       – Я и есть Ричард.       – Сколько вас тут?       Ричард молчал. Он был чудовищно силён – прикосновение разрыв-травы настолько болезненное для нечисти, что запутавшись в лозах любая тварь умирала от болевого шока. Вокруг человеческих лагерей высаживались целые заросли, а одной веточкой можно было пытать.       До сих пор пытать нечисть никто не додумался. Прущие из непролазных лесов твари были безумны, не разговаривали и вели себя как дикие звери – ели живую плоть и мёртвую, бросались грудью на копья, неслись куда-то, не разбирая дороги, табуном ломились сквозь заросли волшебной травы, топча трупы своих. Гэвин знал, что лоза вытягивает магические силы, что тварь сама не освободится, что слабеет с каждой минутой.       И всё же Ричард молчал. Смотрел только, глаз не отводил, и пялился вовсе не на арбалет с хищным серебряным клювом болта в ложе. И Гэвин внезапно подумал, что даже сейчас, когда он точно знает, что Ричард – нелюдь, лесная тварь, он продолжает называть его по имени. В груди снова болезненно кольнуло. Он отложил арбалет и достал ещё одну веточку.       Вот теперь Ричарда проняло, в белых глазах отчётливо дрожал страх. Зато Гэвин совсем не боялся, цапнул гарпию за ногу и ткнул лозой в тонкую птичью лодыжку, услышал негромкий хруст и хриплый, полный боли вскрик. Нога выдралась из пальцев, и только тогда он подумал, что гарпия могла его исполосовать когтями. Он стоял слишком близко к постели, Ричард бы дотянулся.       – Сколько вас тут?       У Гэвина была целая коробка засохших лоз. При виде следующей Ричарда затрясло.       – Это ошибка, – сипло прошептал он побелевшими губами. – Ты не понимаешь, Гэвин. Мы никому не хотим зла.       – Брехня. Сколько?       – Три гарпии, – Ричард дёрнулся, отодвигаясь от лозы, и Гэвин убрал руку, услышав ответ. – Клянусь, я не лгу!       – Весь ваш род лжёт как дышит. Давай, скажи, что ты на меня чары не накладывал.       – Не скажу, – Ричард не юлил, не отмалчивался, но поверить в искренность нечисти невозможно, даже когда она говорит ожидаемую правду. – Я пел о тебе.       Вот как. Гэвин опустил руку. На него прицельно колдовали, а он распустил сопли, как последний идиот. Он отложил лозу и снова взял в руки арбалет. С гарпиями справиться сложно, но одного он застрелит сейчас, одного снимет из засады и последнюю тварь уж как-нибудь одолеет один на один.       Арбалет смотрел точно в переносицу, с такого расстояния не промазать.       На высокий лоб знакомо упала прядка, пальцы чесались убрать её за ухо, перья над ухом не пугали. Даже в своём истинном облике Ричард оставался таким красивым и притягательным, что тело реагировало, сердце обмирало от вида его боли. И он его всё ещё хотел – со всей магией, перьями и когтями.       Гэвин понял, что не сможет выстрелить. Он мог сколько угодно считать себя обманутым или преданным, даже осквернённым прикосновениями и чарами, но хладнокровно нажать на спусковой крючок оказался не в силах. Слабак. Арбалет дрогнул в руке, и он поспешно его опустил. Ладно. С Ричардом он разберётся потом, за стенами башни бродят ещё две тварюки.       – Гэвин. Не оставляй меня так, – голос Ричарда становился всё тише. – Разрыв-трава действует медленно, это будет... мучительная смерть.       – Я не могу тебя убить.       – Тогда отпусти. Я всё объясню, Гэвин, клянусь.       Нельзя верить нечисти. Ни живой, ни мёртвой. Он вспомнил, как поверил в то, что убил горгониду. Расстрелял её болтами, она упала, разбрызгивая чёрную жижу, и не подавала признаков жизни, и он поверил. Подошёл ближе. Он всего лишь хотел посмотреть, никогда не видел горгонид вблизи. Она метнулась так быстро, что он ничего не понял. Он и почувствовал-то не сразу, зато потом орал и катался с ней в обнимку, тварь порвала когтями лицо, и он вслепую тыкал мечом, пока яд жидким огнём разносился по венам.       – Мне больно, Гэвин. Отпусти меня. Я никому не скажу.       – Мне тоже больно.       Горгонида осталась там, на изгвазданной лесной опушке. А с ним осталась боль, уродливые шрамы и покорёженная нечистью жизнь. Дважды.       – Мы никому не хотим зла.       Гэвин не мог просто взять и уйти, обрекая Ричарда на медленную смерть, и стоял, не в силах решиться, и сделать уже хоть что-нибудь. Выйти за порог. Снять лозу с медленно чернеющих запястий.       – Ты хотел знать, сколько нас, – Ричард слабел, обессиленно отвернул лицо. – Нас три гарпии. Десять дриад. Шесть берегинь, три туманницы, минотавр, потрёпанный леший, каменная ящерица, единорожье дитя и Великий Змей.       – Ты лжёшь.       Такую ораву нечисти пропустить невозможно. Им надо что-то жрать, где-то прятаться, чёрной жижей будет заляпано буквально всё… Тут Гэвин осознал, что с Ричарда ядовитая муть не хлещет. Даже кровь у него не чёрная, синяя, и похож он всё ещё на человека большей частью, а не на бесформенный комок плоти.       – Развяжи мне руки. Я своей кровью нарисую глаз у тебя на лбу и, пока он не растает, ты сможешь видеть наш истинный облик. Я не лгу, Гэвин, клянусь Эранайн.       – Что за Эранайн?       – Наш бог.       Всё-таки он был околдован. Только чары могли объяснить, почему он дёрнулся к постели, взял холодные иссохшие посиневшие запястья в свои руки и разогнул лозу, снимая. На коже остались багровые, вздувшиеся следы и глубокие язвы. На шее остались такие же. Ричард застонал, будто тепло человеческих пальцев тоже причиняло боль, и он потянулся вниз, снял лозу с лодыжки. Скрюченная птичья лапа конвульсивно дёрнулась, но осталась судорожно искривленной. Ричард глубоко вздохнул, шевельнулся, пытаясь сесть, потянулся пощупать шею и отдёрнул руку.       – Как ты, наверное, знаешь, две тысячи тридцать восемь лет назад нелюди навсегда ушли в непроходимые леса Канады и отгородились от людей непреодолимой границей магической печати.       Гарпия закашлялся, и Гэвин как-то автоматически подал ему воду. Дрожащие пальцы едва не выронили кувшин, он едва успел подхватить, сам поднёс ко рту. Ричард пил жадно, неохотно отстранился, облизнул мокрые губы.       – Так вышло, что нашего короля воспитали люди. Он любил вас, не мог забыть, ходил через границу, выполнял желания, спасал, помогал. Пока не встретил слишком умного человека, который разглядел его истинную сущность и решил использовать для своего блага. Этот человек обманул Маркуса. Надел ему на шею рабский ошейник. Отрезал от нас. Наш король – это не звание и привилегии, Гэвин. Это постоянный контроль над дикой магией, и, когда его не стало, она хлынула в каждого из нас. Граница пала. Слабые сходили с ума. Превращались в зверей, искажались, пожирали своих близких. Бежали, обезумев, куда глаза глядят.       Гэвин видел, Ричарду было трудно говорить, но он упрямо продолжал, белые глаза чуть светились и ненависти в них не было, только сожаление и боль.       – Мы всего лишь ищем своего короля. Совет закрыл брешь в магическом потоке, позволив сильным сохранить рассудок. Слабых пришлось убить, нам или вам. Мы не едим людей. Мы не кидаемся на всё живое. Когда найдём нашего короля – я спою для него свободу и всё закончится. Поверь мне.       Ричард вскрыл одну из язв на запястье, испачкав ладонь. Синяя кровь быстро испарялась с его кожи, бесследно таяла, и он изрядно смочил ею пальцы.       – Поверни лицо, Гэвин.       Гэвин помнил тепло его рук. Боялся почувствовать на себе и поддаться чувствам, но обошлось. Касающаяся ладонь оказалась безжизненно холодной, твёрдой, как сухая деревяшка. Подрагивающий палец оставил на лбу кривой символ глаза и на мгновение мир подёрнулся серой дымкой. Он посмотрел на Ричарда, – но ничего не изменилось.       – Убирайся.       С повреждённой ногой и простреленным плечом гарпия едва мог ходить, но из башни Ричард вымелся с фантастической скоростью. Живучий сукин сын. Гэвин посидел ещё немного, собираясь с мыслями, потом встал и решительно шагнул за порог.       Первое, что он увидел за дверью башни – купол. Мерцающий голубой купол над замком подрагивал, переливался всеми цветами радуги, красил солнечные лучи в невообразимые цвета и пел. Теперь Гэвин слышал тонкий, хрустальный перезвон чар, такой тихий, что, если бы он не знал, каково это – слышать чужую магию, – ни за что бы не уловил даже с волшебным глазом на лбу.       Мелодичный перезвон вплетался в шум ветра, в шорох листьев, в шуршание метлы – Кэра снова мела дорожки в саду – и обещал покой, сонный, блаженный, тяжёлый. Гэвин тряхнул головой, избавляясь от наведённого искушения, и решительно зашагал к лестнице на стену.       Кэра была ближе всех, и Гэвин стиснул челюсти до хруста, уставившись на неё. Он ожидал увидеть чудовище – но перед ним всё ещё стояла невысокая, хрупкая девушка с метлой. Только кожа у девушки сияла неземной белизной, голову украшал венец сияющих камней, растущих прямо из висков, камни мерцали – голубым и жёлтым. Каменная ящерица.       – Мама! – от восточной башни бежала Алиса.       Гэвин кинул на неё всего один взгляд – и зажмурился изо всех сил. Не стоило смотреть. Алиса была прикольным ребёнком, славным, и Гэвин, не любящий и даже немного побаивающийся детей, не стеснялся признавать, что она милая, умная девочка.       Только у милых, умных маленьких девочек никогда не бывает аккуратных рожек. И большие – слишком большие – глаза не светятся изнутри так ярко, что видно даже днём. И уж точно ни у одной девочки в груди не горит пылающее золотое сердце. Единорожье дитя.       Гэвин даже вспомнил это ощущение тепла, возникающее каждый раз, как Алиса была рядом. В груди снова заныло, сердце болело, мучилось непоправимостью случившегося и свалившимися откровениями, он пару раз глубоко вдохнул, успокаиваясь, и нашарил ладонью приклад арбалета. Открыл глаза.       И едва удержался от желания шарахнуться назад, свалившись спиной с замковой стены. Совсем рядом с ним стоял господин Камски, смотрел на него внимательно и странно, и стылая голубизна его глаз истончалась, цвела, открывая нечеловечески яркое золото радужки и вертикальный узкий зрачок.       – Вот как, – спокойно сказал господин Камски. Слишком спокойно, как для нечисти, в чью грудь упирается взведённый арбалет. – И что ты теперь будешь делать?       Это был хороший вопрос. В самом деле, что? Гэвин не был уверен в собственных силах настолько, чтобы представить себя неутомимым борцом с нечистью. Сколько-то тварей он и правда убьёт. Кого-то не сможет – он не смог убить Ричарда и вряд ли сможет хладнокровно выстрелить в Алису. И кто-то рано или поздно убьёт его, защищаясь или защищая.       – Вы же всё равно меня не отпустите, – обречённо проговорил он, опуская арбалет. – Побоитесь, что я всем расскажу...       Камски улыбнулся.       – А кто тебе поверит? – иронично спросил он. – Кто ещё увидит? У кого на лбу будет нарисован третий глаз, кровью, добровольно отданной? Чью душу будет беречь от моих чар песня глупой влюблённой гарпии?       Каждое слово врезалось в сердце безжалостной правдой, но слово «беречь», сказанное ровным, холодным голосом укололо сильнее всего. И «глупой» тоже. И «влюблённой».       – Не понял, – Гэвин сглотнул, изо всех сил пытаясь игнорировать колючую занозу в груди. – В смысле – беречь?       – В прямом, – Камски не мигал, не дышал, не двигался, не повышал голос, только глаза чуть-чуть прищурил, и от этого едва заметного движения ресниц воздух вокруг начал густеть, уплотняться, ощутимо придавливать к земле. – Ты не думал, откуда взялось внезапное прозрение? Не божественным же произволом. Сильная и бестолковая гарпия спела о твоей защите от всего и от моей магии в том числе.       Камски не угрожал. Не готовился к бою. Не гневался. Он был слегка раздосадован и пугал лёгким проявлением эмоций так, что от его голоса кишки смерзались в холодный комок. Гэвин никогда бы не хотел увидеть его гнев, и так все силы уходили на то, чтобы не пятиться, оставаться на месте и дышать хотя бы через раз. Но хуже проявлений недовольства Великого Змея были его слова. Ричард пел его защиту. Не околдовывал – освобождал, а Гэвин его чуть не убил.       Колючая заноза разрослась до размеров ножа и медленно проворачивалась.       – И что мне делать? – прохрипел он, стараясь игнорировать боль в груди. – Просто уйти?       – Никто держать не станет, ворота всегда открыты, – холодно сказал Камски, отстраняясь. – И убери арбалет. У тебя руки дрожат. Поранишь кого-нибудь.