4.
4 декабря 2020 г., 15:23
Солнце припекает шею, когда Хосок торопливо домывает посуду, что-то бормоча себе под нос; мысли его витают за пределами этой крохотной квартиры в небольшом районе Бонгдонг к югу от центра, извиваются между бытовыми насущными вопросами и между темным и слякотным беспокойством, спрятанным глубоко внутри. Субботнее утро разлеглось на узкой улице: прохожих почти нет, а машины медленно и тихо проезжают мимо, будто бы боясь разбудить жильцов окрестных домов.
Чье-то размеренное дыхание из спальни прерывается шлепаньем босых ног по деревянному полу — когда Хосок оборачивается, то видит последствия ночи на лице Джина: опухшие красноватые глаза, помятое лицо, взъерошенные волосы; в каждом движении Сокджина считывается единственное желание, которое Хосок с точностью угадывает. Сдерживая свой смех, чтобы не разбудить других, он наполняет кружку холодной водой из фильтра — Джин благодарно принимает стакан, осушая его в считанные мгновения.
— Ты чего вскочил? — тихо говорит Хосок, разбирая посуду у мойки, — ты не видел, я поставил воду в спальне на тумбы? О, я поищу что-нибудь от головы.
— Уже не усну, — парень, накинув одеяло на плечи, усаживается на высокий стул за стол напротив, — ты что, завтрак приготовил…? Спасибо, мам!
— Мои кулинарные способности со времен универа не особо возросли, — тихо замечает Хосок, — но я правда старался! Да и бульон с утра после того, сколько вы выпили, вам точно не повредит… там еще яйца есть, вчерашние кимпабы… Я думал, вы правда не задержитесь надолго!
— Как это вышло, я не знаю! — гремит Сокджин, — видимо, в Тэгу очень хорошее пиво, меня так быстро унесло и не принесло обратно! Жаль, ты ушел.
Хосок не отвечает, продолжая улыбаться: ушел, потому что так надо было.
— Это было прямо как в наши двадцать, — Джин лениво улыбается, зевая, — помнишь, как мы курсе на втором проснулись не в Сеуле, а в Хвасонге? Я так и не нашел свои кроссовки после той ночи, кстати! Вот бы еще у нас не было похмелья, как в наши двадцать — это же ужас какой-то! Зачем оно существует? — вздыхает парень, массируя виски, — я умираю. Я больше никогда не буду пить!..
— Это, знаешь, ответная реакция организма на интоксикацию. Завтракать будешь?
— Почему болит горло? — он удивляется, прикасаясь к шее, — о, блин, мы же еще и караоке зашли… не помню до или после того бара с теми огненными коктейлями, — парень поднимает руку, видя на ней уже подсмывшийся штамп и браслет из какого-то ночного клуба, — так…
— Там в коридоре еще половина плаката, которую ты притащил, — смеется Хосок, наливая бульон парню.
Сокджин тихо посмеивается, почти сразу жалея об этом: головная боль ударяет с новой силой, ударяя его по затылку. Ночь выдалась что надо — они сменили мест пять или шесть, в каждом из них выпивая по новому напитку, а половина плаката, которую он оторвал где-то по пути домой, всего лишь веселый бонус.
— Тише, разбудишь, — шикает Хосок, но тут же поворачивает голову, видя, что кто-то еще вошел на кухню.
Мин Юнги выглядит сонным и слегка смущенным, как будто оторванным не только от своего места, но и вообще от жизни; узкие заспанные глаза, еще не полностью открывшиеся, бегут сначала от Сокджина, затем до Хосока, который приветствует того легкой понимающей улыбкой.
— Доброе утро, — говорит Хосок, замечая, что тот не знает, куда себя деть, — я уже завтрак приготовил, садись. Голова? Тогда сначала таблетку…
— Спасибо… — кивает он, садясь рядом с Сокджином, — Намджун храпит так, что даже моя головная боль начала ощущать головную боль, — проходится рукой по затылку, приглаживая волосы, — Хосок, извини, что я вот так без приглашения приволокся сюда ночью с этими двумя попойками…
— Ах! Мы уже попойки! А ведь могли оставить тебя спать на улице! Ты тоже налакался! Побольше моего! И мы тебя, кстати, не заставляли! Ты сам пришел!
— … я обычно так никогда не делаю, — Юнги полностью игнорирует слова Сокджина, продолжая смущенно отчитываться и прятать стыдливый взгляд в столешницу, — надеюсь…
— О, Юнги, все в порядке, ты даже можешь не переживать, — Хосок с легкостью закрывает тему и ставит миски с горячим супом перед парнями, — главное, что вы отлично повеселились.
Чон Хосок разворачивается к ним спиной, мягко улыбаясь самому себе: эта троица вернулась около шести утра, попутно роняя вешалку в коридоре и громко смеясь; впрочем, Намджун уже работал в режиме автопилота и спал с открытыми глазами, иногда четко проговаривая свои дальнейшие действия вслух, а Юнги уже тогда умолял простить его за такое состояние, бормоча пьяные извинения, пока не отключился.
— Почему ты не повеселился с нами, а? — с возмущением вставляет Сокджин за плечом, — у тебя же тоже выходной!
Так нужно было. В конце концов, он не слепой и не глухой, чтобы не увидеть, что Юнги вчера чувствовал себя некомфортно и скованно рядом с ним. Ему просто не хотелось становиться причиной испорченного вечера на этот раз: иногда признать себя лишним звеном в цепочке и просто уйти — лучшее решение и его обычная практика, к которой он привык. Это нормально.
— Эй, это что у тебя? — присматривается Юнги к шее Сокджина и хмурится, видя отчетливые отметины, — ты что… ты?.. — он будто смущается, а потом усмехается, — я не помню, чтобы ты вчера с кем-то целовался…
— Представь, я тоже. Может, Намджун-а ночью случайно приложился? — смеется, — нет, ладно, я помню ее. Смутно… размазано… но помню. Мы случайно встретились у туалета. Я сказал, что у нее классный маникюр, а она мне, что у меня отпадные губы, я сказал, что они не только на вид хороши, а она мне такая, типа, а что я тебе на слово должна поверить? А я ей такой, ну ладно, погнали… Нас не было минут пятнадцать? Она точно не похожа на Намджуна.
— Ох, блин, — Юнги прикрывает глаза ладонью, — как ты это делаешь?
— Ну, я же красавчик, — он корчится, — даже когда у меня пьяное перекошенное лицо, я все равно красавчик. Правда, Хосок?
— Ох, Сокджин, — Хосок с улыбкой поворачивается со своей миской супа, — мы тебе тайно завидовали, когда вся общага по тебе с ума сходила… да что общага, почти весь преподавательский состав тоже, включая профессора Ким Пэкхёна.
— Был бы он чуть менее толстым и старым, я бы тогда с первого раза сдал ему курсач… — Джин задумывается, щуря глаза, — А чего сам-то прибедняешься? Девчонки за тобой тоже только так бегали!
— А толку то? — он мягко улыбается, переводя взгляд на Юнги.
Улыбка лишь едва задевает его губы на румяном припухлом лице; Юнги молчит, водя ложкой по бульону, наверное, думая о своих студенческих историях и какое-то время Хосок даже ждет, когда он поделится своими воспоминаниями, но тот продолжает смотреть в свою тарелку, укладывая подбородок на руку. Хосок слегка склоняет голову, отводя взгляд: он не особо любит закрытые книги и запертые двери, каким сейчас представлялся Юнги. Впрочем, думает об этом он недолго: возможно, больше они никогда не встретятся — так стоит ли заострять на этом внимание?
Хосок отправляет очередную ложку в рот и почти не слушает рассказ Джина: ночные воспоминания единым потоком мысли начинают литься из него в тот момент, когда таблетка от головной боли начинает действовать. Юнги с едва заметным интересом поддакивает, изредка поднимая взгляд на Сокджина и никогда на Хосока.
***
Неловко так сильно, что Юнги кажется, что лучше бы он провалился под землю. Ну, перебрал. Да, сам не знает, как так вышло. Да, не предупредил родителей и поутру его ждали десятки взволнованных сообщений. Юнги старается не пить при родителях, но вчера что-то явно пошло не так — это что-то «не так» началось как раз тогда, когда ушел Хосок, а Джину принесли еще порцию соджу. — Бери пиво, садись, — окликает Хосок от мыслей, проходя мимо, — мы выбрали «Зеленую рыбу», ты как? Но еще более неловко стало от того, что он каким-то образом проснулся в квартире Хосока — того самого парня, от которого он хотел побыстрее избавиться вчера; Юнги не особо помнит, какие дороги привели его сюда ночью и в какой момент было решено залечь к Хосоку, но благодарности к себе пьяному Юнги не испытывает: он ненавидит утруждать людей и выдавать свое присутствие. И Юнги не понимает, почему он до сих пор в его квартире. Он знает себя прекрасно и по всем правилам он уже должен был отчалить домой — в крайнем случае через минут сорок после завтрака, но… этого он не сделал. Не ушел и после обеда — убеждает себя, что это из-за закрутившегося разговора с Намджуном. А потом и стемнело уже и парни собрались смотреть фильм под рамен. В квартире Хосока как-то слишком хорошо и тепло — половину дня они так и протюленили на кроватях, пересылая друг другу смешные видео в инсте: за это Юнги их и ценит — с Соджкином и Намджуном можно просто лежать и не чувствовать необходимость делать что-то активное вместе. Удивительным образом в это все вписывается и Хосок. Юнги старается не размышлять об этом, но не признать он не может: как-то слишком быстро рядом с Хосоком ему стало почти так же спокойно, как и с Намджуном и Сокджином. Парень подозревает, что он стал невольным участником влияния и расположения Чон Хосока — хотелось бы и Юнги так же быстро сходиться с людьми. — Мне нравится этот фильм, — сухо замечает Юнги, садясь на низкий диван перед телевизором, — мы даже как-то на парах разбирали работу звукооператора… не так плохо для 1997 года, но могло бы быть и лучше. Временами они конкретно лажают со звуковыми дорожками и сведением. А если учесть, что в этом же году вышел «Титаник» Кэмерона… обидно становится. — Юнги, просто замолчи и смотри, — Джин отпивает пиво, — мы все уже поняли, что ты зануда! — Да нет! Мне-то интересно! — с другой стороны дивана говорит Хосок, выглядывая, — на кого ты учишься? — Это… — подбирает он слова, — это скорее комплексное направление… экспериментальное направление. И методика обучения новая. Мы… одни из первых по такой программе учимся. Если в целом, то это работа со звуком. Я могу делать озвучку, оформление, писать саундтреки или биты… участвовать в кинопроизводстве, в съемках клипов… в общем… звук, — обрисовывает он руками и предпринимает попытку повернуть голову в сторону Хосока, но неудачно. Он вдруг хочет стукнуть себя по губам или голове: слишком трудно слова выходят наружу. Ему кажется, что это все звучит, как детсадовский ребяческий лепет, в котором нет четкой структуры предложений и логики — хотя вообще-то он описывает дело своей жизни. — О! Мне всегда это было интересно! — замечает Хосок, — я тоже какое-то время писал музыку, но это так, ради собственного развлечения, не по-настоящему. Знаешь, в компах были бесплатные программы и стандартные наборы звуков? Ну, я вот только так и делал! Выходило, конечно, паршиво, но мне даже нравилось: знаешь это ощущение, когда ты слушаешь свой трек и понимаешь, что… — он делает короткую паузу в аккурат, когда замолкает закадровый голос в фильме, — я хочу сказать, что я много раз спрашивал себя, зачем я это делаю, для кого, никто ведь не послушает, а ведь это достаточно энергозатратно и долго, особенно, если хочешь сделать что-то хорошее, но потом…. Этот момент, когда ты слушаешь готовый трек и понимаешь, что ты во всем этом мире — единственный, кто слушает именно эти звуки, твои собственные звуки. Один из вариантов почувствовать себя уникальным, — он тихо усмехается, — ладно, извиняюсь за лирику! Смотрим! Юнги чувствует, что ему хотелось бы что-то ответить и поддержать разговор — дать Хосоку знать, что он его услышал и понял, но он не знает, какие слова нужно говорить, да и стоит ли это делать. Даже какой-то трепет в груди не помогает придумать ответ: в школе это чувство появляется, когда выясняется, одноклассник купил ту же компьютерную игру и тоже застрял на проклятой миссии с вертолетиком; или когда в универе кто-то тоже ненавидит того же препода за очередную бессмысленную письменную работу. Вот и сейчас Юнги чувствует жажду продолжить тему — ведь Хосок сказал то, что он и сам чувствует. Но он молчит, не подавая виду: «Зеленая рыба» уже завлекла парней, а слова Хосока уже растворились в небольшой гостиной и спрятались за голосами актеров в фильме. Но только не для Юнги. Украдкой он поворачивает голову, устремляя взгляд сквозь Намджуна и Сокджина, которые едят чипсы и запивают их пивом; Хосок опирается на локоть и, не мигая, смотрит фильм, чуть приоткрывая рот. Юнги хочется сказать ему, что он его понимает. Но не говорит: момент прошел.***
Чон Хосок почему-то начинает одеваться вместе с ним и натягивать куртку поверх теплой домашней кофты: — Нужно выбросить мусор. Еще до круглосутки добежать хочу, — объясняет он, пока Юнги слегка напрягается: часть пути придется пройти вместе, вдвоем — значит, неловкого молчания не избежать. — А, конечно, — только и говорит он, застегивая пуховик до подбородка, надеясь, что говорить с Хосоком долго не придется — он, в общем-то, не особенно умеет это делать. Шокирующе-ошеломительный, абсолютно безумный и, безусловно, смертельный, по меркам Юнги, холод цепкими когтями проникает сразу под кожу парня, заставляя трястись и обхватывать себя руками. — Уже замерз? — смеется Хосок, распрямляя плечи, — ты даже трясешься, ха! — Ненавижу холод и мороз, — угрюмо шикает Юнги, глядя под ноги, — ничего не могу делать, когда такие холода. Клянусь, под старость лет я перееду жить на Чэджу. Ну или в любое другое место, где говорят по-корейски и где можно раздобыть рамен, — он утыкается носом в шарф, когда Хосок относит пакет с мусором в контейнер. Хосок старается не смеяться, издалека видя, как трясется скукожившийся Мин Юнги; он был не против прогуляться подольше по заснеженному Тэгу и подышать воздухом, если бы не ощущал риск того, что парень рядом отморозит себе сразу все конечности. — Подожди меня буквально секунду, — громко бросает Хосок, исчезая в Seven-11, не давая Юнги даже шанса, чтобы вставить слово. Юнги приходится согласиться. Почти недовольно он останавливается у магазина, хотя на уме появляются не самые лицеприятные слова — возможно, если бы он стал страшным диктатором всего мира, он бы запретил, во-первых, холод, во-вторых, ожидания на холоде. Снег засыпает его шапку и шарф, пока он визуализирует горячий душ, теплую постель, новые сериии «Клинка» и отсутствие людей: за последние сутки он слишком много общался с людьми. Хосок появляется быстрее, чем Юнги придумывает для него наказание в рамках своего тоталитарного мира, где отсутствует мороз. Улыбаясь, Хосок протягивает Юнги чашку с кофе: — Понимаю, в Seven-11 не самый лучший кофе, но он хотя бы согреет. Кажется, ты любишь со льдом. Но, наверное, не сегодня, — смеется, передавая чашку в руки удивленного Юнги, — в конце концов, кофе может стать причиной оправдательного приговора. «Оправдан!» — проносится в мыслях Юнги быстрее, чем он успевает осознать происходящее. — Хосок… не нужно было… — теряется он, от неловкости пряча глаза вниз. — Ой, да брось! Всего лишь кофе! Еще и паршивенький… но горячий. И я так захотел, — он ведет плечом, улыбаясь, — не могу смотреть на то, как ты борешься со смертью от обморожения. Давай, иди! А то придется в утренней сводке новостей вычитывать об обнаружении тела молодого человека… Метро за поворотом. — Спасибо, — Юнги улыбается в ответ, — в следующий раз жди кофе от меня. Хосок впервые видит вот такую улыбку Юнги: он уже понял, что он часто смущается, но сейчас в улыбке есть что-то еще, что он не может раскусить. В его глаза Хосок не смотрит, быстро осматриваясь по сторонам. Все уже потонуло в морозной синеватой ночи и только пушистый снег мерцает в холодных лучах фонарей — он бы с радостью прошелся бы с Мин Юнги до метро. — Только при условии, что это не будет «отплатой», ха! — отходит он от молодого человека, — только если сам захочешь, — он кивает, кладя руку на плечо Юнги: если вызовется с ним дойти до метро, то тот точно вскипит от необходимости быть рядом с человеком, — я рад, что ты сегодня остался с нами. — Я тоже… и… Слова Хосока о музыка снова всплывают в голове — жажда обсудить такие похожие мысли и чувства уже почти срывается с кончика языка, когда Хосок отходит от него, убирая руку: — Доброй ночи. И повтори с Наён стих, который я задал учить! В понедельник буду строго проверять! Его голос еще стоит в ушах, даже когда Юнги подходит к метро, делая мелкие глотки горячего, но и правда паршивого кофе. Ему почему-то хочется развернуться, посмотреть за спину — просто, чтобы еще раз глянуть на учителя Чона, которого там, конечно, уже нет.
