Sunshine on your cheek

Солнечный свет падает на подушку и настойчиво пытается забраться в закрытые глаза Юнги. Он зарывается носом в одеяло, подтягивая колени к груди, пока его темные волосы ниспадают на лоб и веки. Хосок, сидя на краю постели, мягко улыбается — он просто не может отвести свой взгляд от этого похожего на котенка парня. Если бы у него была возможность растянуть этот момент, он бы сделал это… Рука его медленно тянется вперед и вдруг останавливается над чужим лицом, создавая небольшую тень — Юнги, расслабляясь, перестает щуриться. Хосок едва шевелит пальцами в воздухе — больше играючи — наблюдает за призрачными узорами, которые ласкают спящего размеренно дышащего Юнги: еще спит. Сквозь его дыхание Хосок улавливает собственное неустойчивое сердцебиение. Плавно и робко его рука опускается вниз, потом нежно и тихо касается щеки Юнги — почти неосязаемо, мягко. Хосок протяжно и тихо вздыхает, слегка прикусывая губу — ему бы хотелось пошевелить пальцами, дотянуться до волос и зарыться в них, а потом ласково разбудить и сорвать с губ Юнги первую улыбку дня, но… Прикасание неуловимое, скоротечное. Он аккуратно отнимает руку, потом почти сразу вставая с постели и вынимая из своей головы мысли, которые не кажутся ему удачными: фантазировать обо всем этом… не лучшая затея. Несбыточная. Зачем резаться о фантазии, если в вакуумированной действительности нет острых углов? Он, на ходу закрывая занавески, буднично идет в ванную и думает о завтраке, совсем не подозревая, что его желание исполнилось: Юнги действительно проснулся. Но глаза не открыл.

***

Он чувствовал, как нахально солнце пробивалось в его глаза, но давал ему отпор — до тех пор, пока над веками не возникла желанная тень: так, будто солнце резко скрылось за облаками и вдруг перестало вести свою ожесточенную битву с его спокойным сном… но нет. Солнце никуда не скрывалось — наоборот, оно вдруг ворвалось в комнату, улеглось на кровать рядом и по-хозяйски уверенно, хоть и мягко, упало ему на щеку. Его сон покорно поднимает белые флаги и выталкивает его в реальность, безоговорочно капитулирует. Это его рука на его щеке…. Рука Хосока… на его щеке. Юнги пытается не выдать себя, ведь иначе неловкости не избежать. Он не хочет спугнуть этот момент, но одновременно растворяется в нем, чувствуя, как загораются его щеки и уши. Теплая, мягкая ладонь, длинные аккуратные пальцы. Внутренняя паника соседствует с внешним спокойствием, когда он видит странные картинки о том, как рука Хосока не поднимается, а, наоборот, пробирается ближе к волосам, а потом к шее; он почти чувствует, как его пальцы медленно проходятся по коже — большой поглаживает у самого носа, а остальные гладят уже у окончания челюсти, совсем рядом с ухом. Он почти готов открыть глаза и схватить его руку, чтобы все это стало реальностью, но лучик солнца на его щеке вдруг перестает сиять — Хосок поднимает руку слишком быстро и выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается — Юнги в ту же минуту открывает глаза и переворачивается на спину, шумно вздыхая. Смотрит в потолок и слышит, как громко бьется сердце, а потом вспоминает все, что было вчера — этот коттедж и кучу людей, литры алкоголя, снежки на балконе, промокшие ноги… и он с Хосоком под снегопадом в ночи. Их путь до дома. Падение в сугроб. Ноги в тазике. Его пижама. Его кровать. И его осознание влюбленности в мужчину. Прежде чем Юнги уснул, он уловил проблеск о том, что утром это чувство должно раствориться по аналогии с опьянением — стоит ему поспать, как все исчезнет. Не исчезло. Он прикасается к своей щеке и ощущает, как она горит: наверняка, сейчас она такая же красная, как и его уши. Вдруг что-то внутри трескается — как будто оболочка с жидким лекарством — и льется по всему, что есть внутри: Юнги, улыбаясь, поворачивается на бок, притягивает к себе ноги. Внутри у него так сладко, сахарно, воздушно и щекотно, что он хочет по-глупому смеяться, прыгать, а потом обезуметь и крепко обнять Хосока, вывалить на него свои чувства; приготовить с ним завтрак, сходить до кофейни, посмотреть фильм, отправиться на прогулку — да все что угодно! Юнги, поджимая губы, почти с обидой вздыхает: слишком размечтался. Ему нужно домой — собирать вещи, готовиться к учебе и к вечернему семейному ужину перед его завтрашним отъездом в Сеул. Так обидно! Так обидно мало времени вместе, так обидно много порознь — слишком долго он понимал это. Он вновь прикасается к щеке, где еще недавно была рука Хосока. Угасшая улыбка рождается вновь: Юнги пытается принять эту странную, но в то же время естественную мысль о том, что впервые в жизни он влюбился не в девушку, а в парня. Это как-будто неважно. Важно, что Хосок начал готовить завтрак на двоих.

***

Когда чайник закипает, яйца уже шипят на сковороде, стреляясь маслом. Хлеб выпрыгивает из тостера, а томат распадается на тонкие дольки под уверенными движениями Хосока. Он мягко напевает себе под нос недавний хит радиостанций, готовя уже почти на автомате: различие только в том, что порция не одна — две. Небольшой беспорядок он почти не замечает — это неминуемые метаморфозы пространства, когда он занят готовкой. Хосок приоткрывает окно, чтобы впустить свежий воздух, который перемешивает в комнате аппетитные запахи еды; за его спиной включен телевизор — ведущий новостей тихо бормочет утреннюю сводку. Протяжно зевая, он слегка потягивается: еще недавняя бодрость оказалась в объятиях лени, но лени приятной. Громко волоча ногами, Юнги, наконец, появляется на кухне: потирая глаза, он зевает и поправляя взъерошенные волосы; чужая пижама ему великовата, но Хосок все равно улыбается, замечая еще больше сходства с котенком: — Доброе утро. Выспался? — Доброе, — улыбается, прикусывая губу. — Твоя музыка как снотворное, ты знал? — шутит, зная, что они оба вчера уснули, так и не дослушав хотя бы одну песню. Хосок тихо смеется, оборачиваясь, и Юнги в очередной раз смущенно отводит взгляд. Сутулясь, он проходит к столу, прячет руки в длинные рукава: — Тебе помочь? — Я закончил, — Хосок раскладывает еду по тарелкам, — надеюсь, тебе придется по душе английский завтрак… я готовить не особо умею, но это должно быть вкусно, — ухмыляется, ставя еду перед парнем. От запаха у Юнги вдруг скручивает живот: жареные яйца и немного грибов, тушеные помидоры, тосты с маслом — обычно он редко балуется европейской едой, но сейчас готов наброситься на это хищным зверем. Хосок ставит рядом со своей тарелкой чашку чая с лимоном и возвращается к кухонным тумбам. Юнги взглядом следует за ним и чувствует, как что-то в груди лавой скользит к животу, царапая внутренние органы, перемешивая их, сжимая и перемалывая. Его завораживает легкость Хосока и каждое его плавное движение. Опираясь на одну ногу, он что-то мешает, и его свободная пижама висит на стройном теле — и Хосок, наверное, даже и не замечает, что продолжает мягко петь под нос. — …Тебе лед добавлять? — звучит отдаленный голос, на который Юнги не обращает внимания, — хэй, МинШуга? Ты все-таки еще не проснулся, да? — хохочет. Юнги смущенно моргает, отводя глаза и глухо покашливая: — А… да… видимо да… — прочищает он горло. — Тебе добавлять лед в кофе? — он стоит с формочками для льда, — ты ведь со льдом любишь? Мин Юнги готов взорваться на месте, но удерживает себя от этого, сцепляя руки в замок под столом, протяжно вздыхает: понимает, что либо расколется на части, либо расплывется в лужу. Хосок запомнил. Запомнил такую маленькую деталь!.. — Со льдом, — соглашается, — нет ничего лучше, чем выпить американо со льдом утром. Хосок быстро добавляет лед и протягивает стакан Юнги: не ставит на стол перед ним, не передвигает по столешнице — передает из рук в руки. Юнги принимает стакан, совершенно случайно затрагивая его пальцы — там, между ними, что-то щелкается незаметными импульсами и прокатывается приятными волнами. Он молча поднимает свой взгляд наверх, к нему, и понимает масштаб трагедии, в которую вляпался. Как понимает и то, что он никогда не осмелится рассказать о том, что чувствует к нему. Юнги слишком хорошо себя знает — он слишком труслив, чтобы делать первые шаги: даже встречаясь с девушками, он был робок и стеснителен. Может, все это глупости? Может, нужно постараться забыть это? Может, когда он уедет в Сеул, станет лучше? Это пройдет? Он же, наверное, от скуки это придумал? Он… и Хосок?.. Он решает подумать об этом позже. Они приступают к еде, и мягкое комфортное молчание прерывается короткими вставками, выливающимися в очередной разговор, во время которого Юнги почти не заикается. Взгляд скользит от Хосока к окну за его спиной: там, на улице, светит яркое зимнее солнце, видится уголок голубого безоблачного неба, но в комнате так ярко и светло не поэтому. В комнате ярко и светло, потому что Хосок напротив смеется и слушает его глупые сухие истории, которые никто больше не слушает с таким интересом; потому что Хосок улыбается, когда он смущенно отводит взгляд. В комнате светло, потому не нужно стараться и думать о том, как Хосок воспримет его сбитую речь — ему достаточно просто быть собой. Когда Хосок устраивает свою голову на руке, а его волосы легко свисают на одну сторону, в сердце Юнги расходится трещина: он… он никогда не сможет открыть то, что у него вдруг появилось внутри. Даже если попытается, то горло просто пересохнет, все слова забудутся, а ноги сами понесут его из комнаты. А ведь он хочет. Хочет больше всего на свете. Юнги хочет во время завтрака держать его за руку и хочет, чтобы ноги под столом соприкасались. Он хочет, чтобы они вместе вернулись к нему домой и собирали вещи. Он хочет, чтобы они однажды отправились на семейный ужин с родителями в ближайшую самгёпсальную. Юнги прерывает мысли: семейный ужин? Как на такое отреагируют родители? Он выдыхает: скорее всего, никак не отреагируют — потому что ничего больше не произойдет. Юнги слишком труслив для своих чувств. Мысли заходят слишком далеко: все это как-то слишком смело и уверенно для него. Юнги знает, что такого никогда на самом деле не произойдет: только в его голове, быть может. Лучшее, что он может сделать — это поскорее уехать в Сеул и попытаться забыть все это. В голову что-то ударяет. Значит, попытаться забыть Хосока? Хосок легко болтает, моя посуду, пока Юнги стоит рядом и придерживает локти — тогда он и понимает, что забыть Хосока для него не представляется возможным. — Ты… ты планируешь… приехать в Сеул? — Юнги вдруг почти перебивает Хосока, который с удивлением переводит на него взгляд. — Намджун и Сокджин звали, да, — он тянет, закончив с посудой, — но не знаю, получится ли… а что? «Потому что я хочу этого! Я вообще не хочу сейчас уходить от тебя! Не хочу, чтоб мы расставались!» — звенит в мыслях пожимающего плечи Юнги. — Было бы… здорово, — он выдавливает из себя смешок, — Джин выпьет из меня всю кровь, если вы вместе с ним не пуститесь в великий Сеульский кутеж! — Ащ! Вы все про тот вечер! — усмехается, — мы же выяснили, что все хорошо! — Да, но ты же знаешь Джина! — Ох, ну если ради Джина… то придется! — вытирает руки. — Обещаешь? — он перестает хохотать, только улыбается — глаза смотрят на Хосока с надеждой, — обещай… что приедешь. Юнги боится смотреть на Хосока и мгновенно жалеет о сказанном: это все слишком не похоже на него. Чон Хосок опускает подбородок: он осознает происходящее и понимает, к чему это может привести. Возможно, он даже желает этого. Возможно, больше всего на свете. Но он себя сдерживает: он просто… не может. Он смотрит в глаза Юнги. На лице его он находит худшее, что только может быть: там настоящая и искренняя надежда, которая прячется у приподнятых бровей и у едва раскрытых губ. Хосок знает, что сдаться самому себе сейчас будет самым худшим и самым желанным, что он может сделать… но… вдруг все то ему только кажется. Может, он надумывает себе больше, чем есть на самом деле? Теплота, исходящая от Юнги, вдруг прячется под холодом собственных мыслей: нельзя надеяться. Нельзя строить иллюзии… нельзя верить людям — люди всегда его оставляют. Сдаться себе сейчас означает проиграть. Вновь. Сглатывая, Хосок отгоняет нечто приближающееся, а потом со спокойствием выдыхает, пытается рассеять в голове эти непроглядные тучи. «Тебе все кажется, Хосок. Успокойся. Ты не можешь. Ты не… ты не имеешь права привязываться к людям. Ты запретил это себе. По рациональным причинам» — повторяет он себе. — Я бы хотел обещать! Правда! — он с энтузиазмом хлопает, приближаясь к Юнги, — но я ненавижу не сдерживать обещания, поэтому стараюсь их не давать… но… — в сердце что-то колет, когда он видит гаснущий свет в глазах Юнги — это вдруг пугает, и он мгновенно исправляется: — Обещаю. Когда-нибудь я приеду в Сеул. — Звучит так, будто ты собираешься приехать лет так через десять, — Юнги уводит взгляд в пол. Он слегка сбит с толку: в Хосоке и в его словах совсем не чувствуется желание приехать. А если он не особо горит приезжать в Сеул, значит ли это, что ему… не для кого это делать? Юнги обхватывает свои пальцы, признавая: они совсем недавно сблизились — их уровень отношений еще не настолько крепок, чтобы приезжать друг к другу в гости. К сожалению. Но затем другая волна тревоги охватывает Юнги: вдруг Хосок его раскусил? Каким-то образом понял? Хотя сам на самом деле он — не такой же? И теперь он противен Хосоку? В ужасе Юнги начинает верить в то, что он теперь персона нон-гранта — потому и решает, что как можно скорее нужно отправляться домой. — Я… не заставляю… просто предложение… — он отходит, собираясь вернуться в спальню, чтобы переодеться, — если тебе трудно обещать это, тогда не нужно… правда… я не…забудь!.. Все нормально!.. Что-то в Хосоке снова трескается — он снова близок к проигрышу. Рука его машинально обхватывает локоть Юнги, приостанавливая. Он понимает, что не может оставить все это так, как есть: он ведь и правда хочет в Сеул. — Юнги… — тихо начинает он, пытаясь привлечь его взгляд, но тот упорно не поддается, — я… я иногда такой невыносимый. Но я хочу приехать! — Есть… какая-то проблема? Почему… Джин и Намджун так долго зовут… Всего два часа на поезде… Если проблема в деньгах, то… — Деньги тут совсем ни при чем, — он отмахивается, — проблема…. На губах его застывает холодное: «Проблема во мне». Слова не связываются воедино: еще немного, и он расколется. Хосок прикусывает губу и отпускает руку с локтя Юнги: не может он рассказать никому, что у него проблемы с собственной головой, не может он признать, что ему требуется помощь — он запретил себе быть слабым. И он не имеет никакого права грузить Мин Юнги этим: ему не нужно это знать. — Ай, я действительно придумываю себе слишком много проблем, — отмахивается так, будто его не глодают монстры каждый день. — Я сказал, что приеду — значит приеду! Договорились, Мин Юнги? — И не через десять лет? — не сдерживает улыбку. — Не через десять лет. Через девять с половиной? — смеется, — ладно, ладно… летом? — Летом через девять с половиной лет? — Летом этого года, Мин Юнги! — выдыхает, — обещаю!

***

Голова опирается о стекло, глаза смотрят вдаль: мимо проносятся не только здания и дороги, заснеженные леса и поля, проносятся еще и воспоминания слишком быстро прошедших каникул. Впереди Сеул и новый учебный семестр. За спиной Тэгу и он… Чон Хосок. В носу все еще стоит запах цветочного порошка, которым пахла пижама, а на щеке все еще горит отпечаток его прикосновения — он даже в зеркало себя разглядывал, но так и не увидел никаких следов пальцев, хотя четко ощущал их на себе. Даже сейчас. Как солнце на щеке… Юнги откидывается на спинку сидения, когда снова вспоминает прощание: две улыбки в полутемном коридоре перед входной дверью, два прямых взгляда — один уверенный и улыбающийся, второй смущенный и робкий… и незнание, как прощаться. Пожать руку? Обняться? А они еще увидятся? Он же обещал!.. А вдруг? Вдруг не увидятся?! До лета так долго! Что там может произойти? Хосок его обнял — обнял так, как обнимаются на прощание: ничего такого. Но Мин Юнги почти расплавился на вдруг подкошенных ногах от этих самых обычных трех секунд. Эта обоснованная всеми общепринятыми стандартами близость стала для него вдруг очень личной, тайной и особенной теплотой, которую он спрятал в карманы своих воспоминаний. Юнги смотрит в окно поезда и не сдерживает улыбку. Впереди алеет утреннее небо, а теплые лучи света мягко лежат на лице — они всего лишь теплые, не такие горячие, как вчера. Он знает, что по большей части все это — большая проблема. Чувства — всегда проблема для него, но сейчас он запрещает ощущать что-то плохое и негативное. Сердце распускается весенним цветком, и он убеждает себя, что все обязательно будет хорошо. «Хорошей тебе дороги! Скоро еще встретимся, Мин Юнги» Телефон в руке вибрирует, когда он оказывается на вокзале Сеула: все, как и всегда — много людей и шума, даже запах здесь другой. Жизнь здесь всегда бьется в другом ритме — в скоротечном, работоспособном. Все внутри Юнги наполняется желанием работать еще усерднее, чем прежде, потому что внутри него, наконец-то, возникло вдохновение, которое он так долго искал — а оно само нашло его, а потом напало и вцепилось: да он хоть сейчас придумает саундтреки к десяти фильмам и напишет пятьдесят битов! Он подъезжает к квартире, где его ждут его друзья, и вспоминает о пришедшем на телефон сообщении; решает взглянуть на ходу буквально одним глазом: в руках у него слишком много сумок и делать это не вполне удобно, но уже нескольких слов в сообщении хватает, чтобы растерять все свои мысли и застыть перед дверью в квартиру. Jhopeseok: мы же будем созваниваться? :) Сглатывая, он заходит домой. Встречают его как всегда шумные Чимин, Тэхён и Чонгук, с которыми они быстро перекидывается парой фраз, но многое пропускает мимо ушей, бросает сумки куда-то в угол и просит паузу на пару минут. Встреча проходит как в тумане, потому что мысли еще не успели доехать до Сеула и дойти до этой квартиры, они, кажется, все еще в Тэгу — решили пропустить экспресс до столицы и теперь бегут, чтобы успеть на последнюю электричку. … Юнги падает на кровать в своей комнате в уличной одежде и, притягивая ноги к груди, достает телефон. Внутри все еще это сладкое приторное ощущение легкости и спокойствия, какое-то необычное чувство счастья, от которого даже немного страшно. «Мы же будем созваниваться? :)» — Эй, хён… — дверь в комнату медленно открывается и два больших глаза заглядывают внутрь, — с тобой все в порядке? — интересуется Чонгук, не решаясь зайти внутрь, — мы там рамена наготовили, пива купили… ты чего? — А? — он пытается спрятать улыбку, — да, я… со мной все отлично. Немного устал с дороги… сейчас приду, хорошо? Чонгук закрывает дверь и поворачивается к парням — Чимин и Тэхён с интересом смотрят на серьезное задумчивое лицо младшего, который будто что-то пытается расставить в голове: — Кажется, у Юнги-хёна произошла какая-то интересная история в Тэгу, — он, наконец, хихикает, — дождемся, пока он сам об этом расскажет?