Sunshine on your cheek

Сеул шумит. Сигналы машин в пробке пробиваются сквозь музыку в наушниках, пока у магазинов кричит навязчивая реклама. Мёндон Юнги не особо любит, поэтому быстро пересекает эти улицы с огромными афишами и разноцветными неоновыми вывесками, которые к ночи превращают улицы в футуристический мегаполис из аниме из 90-х. Где-то на половине пути к квартире он улавливает запах любимой лапши небольшой лапшичной на первом этаже жилого дома, в которой он много времени зависал на первых курсах — писал курсовые, иногда заливая тетради куриным бульоном, слушал подкасты любимых саундмейкеров, исписывал листы текстами песен, которые никогда не увидят свет. Но Юнги не поддается на сладкий и манящий призыв лапши, которая невидимым пальчиком манит его к себе — он торопится домой. Идет он быстро, почти вприпрыжку — в груди необычно хорошо и светло. Для этого много причин: например, то, что они все-таки выиграли тот студенческий конкурс и теперь едут в Пусан на кинофестиваль — об этом стало известно утром; а еще у него намечается много интересных проектов, в которых он может показать себя, но… но основная причина крутится не вокруг него и не связана непосредственно с ним. Она невидимо, невесомо, едва ощутимо витает в воздухе. Потому что в воздухе начинает пахнуть весной. Значит, и лето скоро. А это значит… Он не сдерживает улыбку: он обещал приехать в Сеул летом. Снег постепенно исчезает с улиц, тяжелые массивные пуховики сменяются легкими куртками; холод практически перестает донимать его, а дышать становится легче и легче становится в принципе находиться на улице. И тот невероятный запах, который ни с чем не спутать — запах весны, который несет с собой новую надежду и несбыточную наивную и почти что воздушную веру во что-то светлое и хорошее. Все это слащаво — как булочка с корицей, которые Юнги ненавидит, но сейчас съел бы с дюжину. Сладко до тех пор, пока он не вспоминает, что зима только-только отступает. Как пережить весну? До лета еще долго, слишком долго… Юнги стоит на пешеходном переходе, толкаясь среди людей — кто стоит по парочкам, кто громко переговаривается по телефону, где-то под ногами мельтешат дети, пытающиеся угнаться за взрослыми; он чувствует вибрацию телефона — и он точно знает, что это Хоби. Это щелчком пальца ударяет в голове. Улыбаясь, он достает телефон и ощущает быстрое сердцебиение. Ну, конечно. Он. Jhopeseok: Я знал! Поздравляю, Юнгии-и! Jhopeseok: Можем созвониться? ;) Это заставляет его волноваться как в первый раз, но волноваться с щепоткой радости и предвкушения; вообще-то он ненавидит телефонные разговоры, но с Хосоком почему-то это так не работает — и Юнги подозревает причину. Голос Хосока всегда успокаивает, а его слова, всегда так точно подобранные и сказанные так вовремя уверяют парня в том, что он все делает правильно. Он выдыхает, изо всех сил удерживая свое тело на земле, готовое взлететь гелиевым шариком на небеса от счастья. Юнги первым набирает номер Хосока, прислушивается к протяжным гудкам. Сеул вдруг становится бесшумным: прохожие более не издают ни звука, у всех автомобилей сломались клаксоны, звуковая реклама оказалась под запретом: самые важные звуки сейчас сконцентрированы в его наушниках. В Тэгу. — Юнги! Хосок отвечает почти сразу, и лицо Юнги расплющивается еще больше. По привычке он прячет свои глаза в пол так, будто Хосок может видеть его. — Неужели я разговариваю с номинантом престижного кинофестиваля в Пусане? Я так рад, поздравляю! Вы отлично поработали! Юнги прикусывает губу, замедляясь. Ему важно было услышать его и эти слова. У него прекрасный слух, близкий к абсолютному, поэтому он слышит, что восхищенный голос Хосока не фальшивит — а значит слова настоящие. Он действительно рад. — Спасибо… — почти сухо отвечает он, заливаясь смущением, — да… это не такой уж престижный кинофестиваль, так… больше для начинающих киноделов рассчитано, да на студентов… — Я не позволю принижать вам ваши способности, Мин Юнги! — строгий голос на том конце провода почти смешит Юнги, — сначала этот кинофестиваль, а потом международный, что в октябре проходит, м? — Ой, Хоба… — он отводит взгляд. — Будете сегодня отмечать? — Я как раз бегу на квартиру на важную встречу, — пытается шутить, — на встречу меня и пива… Чимин, конечно, тащит посидеть в бар, Тэ и Чонгук уже согласились, а вот я… наверное… схожу за компанию на часик. — Почему же так мало? В этот раз меня там не будет! Можешь не торопиться домой, — шутит Хосок, а Юнги в тысячный раз заливается краской: — Да… Я…! Мы!.. — путается он в словах, но тот быстро перебивает: — Я шучу, шучу, Юнги! — смеется, — но я к тому что ты вполне заслужил повеселиться с парнями. Держу пари, им бы хотелось провести этот вечер не для того, чтобы просто посидеть в баре, а чтобы посидеть в баре всем вместе. Юнги снова замедляет шаг, размышляя — ему вдруг хочется согласиться. Собраться в баре всем вместе. Вместе с ним. Тяжело вздыхает, запрещая словам просочиться сквозь закрытые губы, и в сердце опять ударяет тяжелым камнем: до лета так далеко. Слишком далеко. Выдыхая, он на миг расслабляется — слова, сидящие в голове и выжидающие удобный момент, вдруг нагло пользуются этим и прорываются наружу: — Ты когда-нибудь был в Пусане? — на одном выдохе говорит он, прикрывая глаза: он понимает, к чему собирается вести разговор, и поэтому ему страшно. — Нет… — фраза как будто оборвана: Хосок будто бы хочет сказать что-то еще, но не говорит. Юнги смотрит на тротуар, медленно поднимая ноги и замирая у дома: его даже немного кружит — он быстро представляет, что из этого всего может выйти. — А… хотел бы?.. — Юнги спрашивает тихо, будто боясь напугать, — между Тэгу и Пусаном около 90 километров, это… час-полтора на машине… — Юнги, я… — голос Хосока теперь напряженный, — мне нужно подумать, посмотреть… — Я бы хотел, чтобы ты там был, — быстро отрывает Юнги, снова закрывая глаза, — но я понимаю, что у тебя свои планы и… ну в общем, если у тебя получится…. Я…. Мы там будем с 26 марта… на три дня всего… это как раз выпадает на выходные… Неосознанно Юнги прикасается к своей щеке, и она как будто бы наполняется теплом — как тогда утром, когда настоящее солнце опустилось на его лицо. Он прочищает горло и резко меняет тон голоса, пытаясь сделать его веселым и радостным: — Было бы круто, если бы у тебя получилось приехать. В Пусане есть, чем заняться. Подумай, хорошо? Я… Он прикусывает губу, чувствуя, как все его тело сжимается от напряжения. Он затыкает себя, боясь сболтнуть лишнее о том, что он не выдержит ждать до лета. — Хорошо, Юнги. Я посмотрю, что можно сделать, — Хосок снова улыбается, — а ты повеселись сегодня, как следует! Передавай Кимам привет!

***

— Ты когда-нибудь был в Пусане? Хосок замирает. Пока в одном ухе все еще звучит голос Юнги, в другом собственные мысли все громче говорят о том же самом: за несколько секунд до вопроса Хосок и сам вбил в браузер расстояние между Тэгу и Пусаном — всего 88 километров. — Нет… — задумчиво отвечает он, позволяя легкой улыбке остаться на лице. — А хотел бы?.. Между Тэгу и Пусаном около 90 километров, это… час-полтора на машине?.. — голос Юнги как и всегда тихий, но едва ли спокойный: как будто бы он тщательно подбирает каждое слово. Хосок отрывает взгляд от ноутбука и оглядывает свою квартиру, начинающую тонуть в полумраке грядущего вечера. Лампа с теплым желтым светом приглушенно горит на кухне, где царит небольшой беспорядок после приготовления ужина на одного, а телевизор как и всегда что-то тихо бормочет писклявым голосом. Все как и всегда. Хосок кутает свои ноги в плед и больше вжимается в диван, ощущая, что ему… страшно. По многим причинам. Но основная причина — он сам. Ему страшно от того, что будет, если он позволит себе много чувств: он слишком закрылся… но это ради его же блага. Разве нет? Хосок понимает, что то, что происходит между ним и Юнги — не просто дружеское общение; происходящее нельзя описать одними лишь словами, и он прекрасно понимает, что теперь он не может отказаться от Юнги. Отводя взгляд в сторону, Хосок вдруг осознает, что, кажется, он уже позволил себе слишком многое. Что будет в Пусане? Вдруг там произойдет точка невозврата? Вдруг ему снова будет больно? Хосок прикусывает губу: — Юнги, я… — он старается сделать свой голос спокойным, но тот предательски дрожит, — мне нужно подумать, посмотреть… Ответ Юнги поражает его. Мысли перекладывают руку на его шею и начинают медленно сдавливать, заставляя вспомнить о том, принимал ли он сегодня таблетки. Кажется, да. Тогда почему так плохо?.. У него проблемы. Он чувствует, что начинает терять контроль над собой… «Опять ты драматизируешь, Хосок, опять себя накручиваешь. Все на самом деле проще, чем есть на самом деле. Успокойся. Все хорошо», — медленно выдыхает он. — Хорошо, Юнги, я посмотрю, что можно сделать, — он улыбается сквозь силу и, кажется, ему удается замаскировать подкрадывающуюся тревогу, — а ты повеселись сегодня, как следует! Передавай Кимам привет!

***

— Чего ты такой счастливый? — Чонгук, лежа с книжкой на своей кровати, хитро улыбается, — у Юнги-хёна произошло какое-то радостное событие в жизни? В их светлой комнате как всегда хорошо. Юнги обожает возвращаться в квартиру, которую они снимают на четверых, где его всегда ждет двуспальная кровать, доставшаяся ему справедливо по старшинству, большое окно на город, гирлянды с фотками. Чонгук лежит на односпальной кровати у стены, на которой как всегда завалы одежды. На столе рядом техника, объективы, ноутбук, мини-штатив; где-то между всем этим делом прячутся огрызки от яблок, грязные кружки и пустые пачки от чипсов — для Чонгука это нормально; как-то раз Юнги нашел грязный носок на столе рядом с посудой. — Чонгук, ты опять не убрался!.. И мусор в прихожей все еще стоит… — сухо улыбается Юнги, бросая рюкзак рядом со своей кроватью, — чего ты удивляешься, что я рад? Мы же в Пусан едем!.. — Звучит так фальшиво, хён, что я хочу прочистить уши, — тянет тот, закрывая книгу, — Ты… сказать такое? Настоящий Мин Юнги бы возмутился, что фестиваль проходит не в Сеуле, а каком-то дурацком далеком Пусане. Кто ты такой и куда ты дел моего соседа по комнате! Мы с ним делим комнату так долго, что я сразу заметил подмену! Еще и в беспорядке меня упрекаешь! — Ай, Чонгук! Ты совсем как моя сестра! — Юнги садится на кровать, пытаясь скрыть глупую физиономию, но она предательски расплывается в счастливой улыбке, — мы ведь правда едем в Пусан с нашим проектом… на конкурс! И у нас неплохие шансы! И мы!.. «…И мы, возможно, опять встретимся с Хосоком. Не летом. А буквально через пару недель… вот почему, Чонгук». — И мы не верим вашим словам, хён! — хихикает Чонгук, привставая с постели и бросая взгляд в сторону окна, — может, причина заключается в твоем недавнем телефонном разговоре, м? — он играючи отводит взгляд, — не то чтобы я следил за тобой, просто как-то так вовремя выглянул на улицу. А там ты… счастливый, улыбающийся… ногой землю ковыряешь. — Чего ты ко мне пристал, м? — отворачивается. — Просто хочу знать, как мне тоже сделать тебя таким счастливым! Надо же — два года вместе живем и хоть бы раз ты так широко улыбался, возвращаясь домой! Признавайся, кто она! Давай, говори! — Она? — Ну, девчонка эта! — С чего ты вообще взял, что… — Ну, тогда что? Ты выиграл миллион вон? Или позвонили из доставки и скоро привезут много вкусной еды? Или… что там еще тебя радует? Псай позвал тебя свести ему трек? Или пригласили в новый проект Пак Чхан Ука? — парень вдруг вскакивает с кровати, будто озаренный идей, — хотя нет, я понял! Я же наблюдательный! Это все началось с Тэгу! Ты так и не рассказал… — Отстань, а! — смущенно прикусывает губу Юнги, — я сейчас иду в душ. А потом мы начинаем пить пиво. А потом мы идем в бар! И мы… закрыли эту тему! Я рад, потому что мы едем на конкурс — все! — Я тебе все равно не верю! И ты все равно мне расскажешь, что с тобой происходит Юнги-хён! — Чонгук с энтузиазмом сжимает кулак, — я доберусь до сути! — Сначала доберись до дальнего угла своего стола и убери уже наконец ту кружку, — отшучивается Юнги, — там уже завелась новая жизнь, и она скоро взбунтуется и переселит нас в комнату Чимина и Тэхёна. Ты этого добиваешься? Хочешь сделать меня счастливым — приберись!

***

Голова его кружится, и ноги неестественно быстро шагают вперед, пока он ощущает, как живот немного побаливает от смеха, которого в этот вечер было даже больше обычного. В глазах перемешиваются цвета, и свет ночного города то ослепляет, то оставляет в темноте. Улица наклоняется, и он, будто по инерции, скатывается вслед за ней, криво переставляя ботинки, пока не утыкается на такое же не твердое плечо Чонгука — тот напился так, что в какой-то момент просто перестал говорить, крепко сжав губы: так, будто, если он скажет слово, то его тут же стошнит. — Я напился! И я! Я не хочу спать! — громко говорит Юнги, опираясь на плечо младшего. — Не кричи ты так, люди спят! — смеется рядом Чимин, беря Юнги под локоть, — обожаю, как тихий Юнги превращается в это громкое существо после нескольких рюмок соджу! Время пять утра, люди спят! А все нормальные бары уже закрыты! — Так пойдем в ненормальный! Чего ты мне лапшу на уши вешаешь? Мы же в Сеуле! Они еще должны работать! Я не хочу спать! Хватит спать, еще рано спать! — Юнги треплет Чонгука за плечо. — Эй, ты чего? — поворачивает голову к икающему Тэхёну, — Чонгук не с нами, у нас военные потери, боец потерян… Все почему-то кажется Юнги таким хорошим. Переполненный мусорный бак у дома — хорошо; ночной холод, который он обычно ненавидит — хорошо; четыре банки пива, пара бутылок соджу, а потом еще и виски — еще лучше. Возможно, последний шот текилы был лишним, но все равно хорошо. И друзья рядом тоже хорошо. Даже пьяный до полумертвого состояния Чонгук — хорошо. Юнги давно так сильно не напивался — в последний раз тогда, в Тэгу. Он вдруг вспоминает тот вечер, вспоминает Хосока — воспоминания поблескивают более явно и отчетливо, чем всегда: почти до физического ощущения того, что Хосок где-то рядом. Он вспоминает, как они стояли под снегом, смотрели в небо, что-то говорили друг другу и едва заметно держались за руки. Вспоминает их путь домой, ноги в горячей воде. Да, сейчас тоже хорошо. Но не так. Невыносимо не так. — Нет, я не смогу дождаться лета… я не смогу, — почти хнычет он, предпринимая попытки достать телефон. Когда он трезвый он знает, что пьяным писать — это определенно плохая идея, но сейчас это правило теряет свою актуальность. — А что летом? — оживает Чонгук, не поворачивая головы на своего хёна — но его тихий голос никто не слышит. — Так мы пойдем пить еще? Я не хочу спать! — Юнги быстро меняет тему, понимая, что почти проговорился; карман куртки плотно закрыт и не поддается открытию пьяными пальцами. — Тебе хватит уже, — мягко улыбается Чимин, ведя его за собой, — чего-то тебя унесло… хотя Намджуну сейчас хуже. Мне кажется, его уже в такси начало рвать. — А Сокджин куда исчез? — хихикает Тэхён, — они все-таки с той девушкой… ушли куда-то? — Ага, будет им романтическая ночь под аккомпанемент блюющего Намджуна за стенкой, — смеется Чимин, — а потом он уснет и начнет храпеть на всю квартиру. Ну, вот почему он, а не я! — Почему блюет и храпит Намджун, а не ты? — Нет, почему Сокджину всегда достаются все девушки?! — не понимает Чимин, — типа… я что? Я кто? У, блин! — негодует он, — я же типа ну… нормально выгляжу? А что тогда?! — У Сокджина это все на ночь, на две… — пытается утешить Тэхён, — а у тебя хотя бы были продолжительные отношения… так что… — Ну да и что? — хмурится Чимин, — мне теперь от этих продолжительных отношений не горячо не холодно! Хочется-то сейчас! На ночь в самый раз! — Ага, хочется, — тихо поддакивает Юнги, но думает совсем не о том, о чем думает Чимин; он вспоминает про телефон — алкоголь все больше просачивается в его кровь и он пьянеет пуще прежнего, но он еще держит себя в сознании, — хочется написать… я сейчас напишу! — Не надо тебе ничего писать! — Чимин хлопает парня по руке, хохоча, — не знаю, кому ты там собрался писать, но по-пьяни это делать нельзя! А ну руки убрал! Это же золотое правило, дуренок! — Нет, мне надо написать! — хихикает Юнги, нащупывая рукой телефон и пытаясь отстраниться от Чимина, выставляя руку вперед, — это прямо необходимо жизненно! Мне хочется! Надо! Правила нужны для того, чтобы их нарушать! — Ох, хён, ты такой смешной, когда пьяный, — Чимин смеется, — но отдай телефон, а! Ты завтра жалеть будешь! Или хотя бы расскажи, кому ты так хочешь написать? Чего-то я не припоминаю любовных интересов! Чего это мы не знаем? — Не буду! Мне! Надо! Написать! Это необходимо, иначе я не выдержку и тогда… тогда! — Тогда что? Ты чего темнишь, хён? — Тэхён подходит вплотную, подхватывая того под локоть, — не хочешь рассказать нам, что у тебя происходит, а? Скажи-и-и! — Да, да! — поддакивает Чимин, — интересно же! Ты ж, блин, за все это время, что мы знакомы, ни с кем не мутил! Даже ни на кого не заглядывался! А тут такое событие! Хочешь, чтобы мы из тебя это выудили насильно?! Поверь, я могу! — Отвалите от него, — громко произносит Чонгук, прямой наводкой следуя в квартиру, к которой они, наконец, подошли, — захочет, сам расскажет. Ты! — указывает он пальцем в покачивающегося Юнги с косенькими глазами. — Я щас поднимусь, разденусь, зайду в нашу ванную и буду блевать. Таков мой план. Я тебя предупредил. Теперь делай с этой информацией, что хочешь.

***

Чонгук сидит на полу, обнимая унитаз. Убрав отросшие волосы в хвост, он ожидает новый эпизод изгнания содержимого; взгляд его, наполненный грустью и принятием неизбежности ситуации, глядит в пустоту, пока Юнги сидит на тумбе рядом, весело покачивая ногами. — Я все-таки напишу. Чонгук, — пьяно хихикает он, — но что мне написать? Мне необходимо написать, но я не знаю, что писать, я хочу!.. — Пиши, — ослаблено говорит парень, опуская голову, — зачем я так напился? Я больше никогда не буду пить… Я бросаю!.. Алкоголь это вред! Послезавтра встану в шесть утра и пойду на пробежку… — Но это будет странно, если я сейчас напишу, да?! Я дурной! Чонгук! — беспомощно мычит, заходя в профиль Хосока, чтобы в сотый раз пересмотреть его фотографии. Теплое чувство расползается по груди не слабее сорокоградусной текилы и ударяет в голову сильнее трех бутылок соджу вместе взятых. Юнги вдруг понимает, насколько сильно он попался, насколько глубоко упал, и как сильно и как много он чувствует к Хосоку; это переполняет, почти вырываясь… из Чонгука тоже кое-что вырывается. Он скручивается и с характерным звуком высвобождает содержимое желудка; Юнги ненароком думает, что если бы он сейчас был на месте младшего, то из него выблевывались бы бабочки. — Я ведь музыку сделал из-за него. Для него, — говорит он, крутя ленту инсты и ставя лайк на каждую фотку, — и еще одну музыку, другую музыку, хорошую музыку… и еще… мы грели ноги вместе в тазике, когда напились, и я промочил ноги, и потом спали вместе… ну типа… — слова выпадают из него, как выпадают монетки из дырявого мешка — неизбежно, быстро и со звонкими ударами, которые барабанят внутри пьяной головы Чонгука: Юнги кажется все это таким естественным и обычным, что он перестает понимать, почему не мог сказать об этом раньше. Это же нормально. Это так нормально. — Не что-то, а просто спали вместе, потом завтракали, и я не знаю… мы…а еще…. он мне кофе покупал. И я ему купил. И на машине мы ездили… а еще у бабушки… — он глупо улыбается, продолжая лайкать его фотографии, уже переставая соображать, что он делает и что говорит, — тогда ночью… падал снег, мы стояли вдвоем, одни… и я… Чонгук спускает воду в унитазе, но потом почти сразу скручивается опять, мыча: — Да что такое! — болезненно воет он, — мне уже нечем блевать! — И потом… когда я спал… он думал, что я спал, а я не спал, он… Чонгук. Знаешь, как когда ты спишь и просыпаешься от солнечных лучей, которые слепят тебе в лицо, а тут были не солнечные лучи, а его рука на моей щеке… и еще мы… он… я… Мне плохо. — Хочешь блевать? — без сил спрашивает парень, опять спуская воду. — Ну, так, пятьдесят на пятьдесят, — задумывается, — я хочу, чтобы он приехал в Пусан. — Ну, так напиши, — Чонгук пожимает плечом. Так легко. Так просто. Чонгук как будто… понял вообще все. Да, Чонгук такой же пьяный, как и он сам. Да, возможно, завтра появятся вопросы, возможно, Юнги будет стыдно… но сейчас… нет ничего более естественного, чем этот разговор вперемешку с туалетными звуками. — Но… но!.. Давай я напишу, а ты отправишь! — Ладно, — легко соглашается, кивая. — Я пишу?! — Юнги заходит в директ, пальцы зависают над клавиатурой, — а что написать?! — Напиши, чтоб приезжал. «Приезжай» — Чонгук, я завтра тебя буду ненавидеть, — парень смотрит на сообщение, — и себя. — Почему? — Чонгук обтирает руки о домашние шорты и выхватывает телефон парня — не перечитывает, не задумывается, нажимает на «отправить» и блокирует телефон, — пошли спать, пока меня снова не затошнило. Я больше никогда не буду пить! — Тазик притащить?

***

Они как будто просыпаются одновременно. Глядят друг на друга со своих кроватей сначала без слов, вспоминают осколки пьяной ночи. Когда мысли проясняются, весь Юнги краснеет от пунцового смущения. Он действительно почти признался в своих чувствах к другому парню, пока друг и сосед по комнате блевал, сидя на полу? Чонгук смотрит на него, скрестив руки, обрабатывая полученную у унитаза информацию. Он действительно услышал от своего друга и соседа по комнате почти признание в чувствах к другому парню, пока сам он блевал, сидя на полу?.. На губах Юнги проносится безмолвное «бля…», но когда он вспоминает, что они, кажется, что-то написали Хосоку, то из него вырывается четкое «БЛЯ!». Они смотрят друг на друга и понимают, что уже не смогут сделать вид, что ничего не было — понимают по глазам: глаза Юнги в панике округляются, глаза Чонгука застывают в холодном принятии. — Чонгук…. — хрипло начинает Юнги, не зная, что обычно делают в таких случаях. — Тихо. Чонгук прерывает его резко и почти грубо, хмуря брови. Между ними возникает напряженная острая тишина, о которую Юнги едва ли режется, а потом впадает в панику: ему теперь либо придется искать нового соседа, либо новую квартиру для съема. Чонгук вдруг шумно выдыхает, ударяя кулаком по подушке: — Ну? Он ответил? — Я не знаю… — тихо отвечает он, облегчено вздыхая. — Посмотри! Ответил или нет! Мин Юнги вскакивает с постели и долго смотрит на Чонгука — чувства в нем смешиваются, как ингредиенты в апероль-спритц. От такого резкого подъема его голова колется на части, а комната пошатывается, но он продолжает глядеть на младшего, путаясь в своих ощущениях. Почему Чонгук даже и слова лишнего не скажет? Не задаст вопроса?.. Почему так легко?! — Да я понял, что там в вашем что-то Тэгу произошло, — тихо объясняет Чонгук: его, в отличие, от хёна похмелье не беспокоит — выблевал все то, что могло беспокоить, — когда Намджун и Сокджин в баре рассказывали про свои каникулы в Тэгу и когда упомянули какого-то Хосока… я же говорю, ты не умеешь врать, — он успокаивающе улыбается, — и не умеешь притворяться. Я все понял. Как сложить два плюс два. Это же… круто? — Влюбиться в…. парня? Эти слова почему-то страшно произносить: будто, обретя форму, они окончательно станут реальными и превратятся в непреложную истину, к которой он едва ли готов. — Влюбиться — это круто, — легко отвечает Чонгук, — все остальное не так уж и важно, правда? Так он ответил что нибудь, м? Юнги нерешительно берет в руки телефон, вспоминая еще одну деталь: — А-а-а-щ-щ! — он слегка бьет себя по лбу, — я ведь… я ведь все фотки его пролайкал! Весь профиль! А там сотни две фоток! А! — ему хочется зарыться в одеяло и удалить из головы это воспоминание. Губы его сами собой от волнения покусывают палец, пока он кутается в одеяло и ждет, когда прогрузится инста: — Может, еще даже не прочитал еще? — успокаивает он себя, а потом видит на вкладке не одно, а два новых сообщения от него. С волнением бросает взгляд на Чонгука, а потом опять глядит в телефон, медленно заходя в директ. Отказ настолько длинный, что не влез в одно сообщение? Или он на два сообщения расписал, что после этого они больше не смогут общаться? 2 новых сообщения от пользователя Jhopeseok… — Я сейчас умру… — Читай уже! — Чонгук в нетерпении шлепает руками по подушке. Jhopeseok: «Ох, Мин Юнги…» — Умираю, Чонгук, — информирует парень, читая первое сообщение — такое начало точно означает, что там впереди будет отказ. «Я приеду» Мин Юнги откидывается обратно на подушку, отбрасывает телефон, смотрит в потолок, хочет тихо и радостно выть, но сдерживает этот внезапный порыв. Дурной! Глупый! И… и влюбленный. Всегда было интересно испытать это чувство: теперь Юнги понимает всех этих влюбленных дураков на сто дурацких влюбленных процентов. И это совсем-совсем не проходит, как он надеялся сначала — наоборот, с каждым днем чувство это прорастает в нем только больше. — Ну, все, Чонгук, — улыбаясь, проговаривает Юнги, — я умер. Теперь делай с этой информацией, что хочешь.