Sunshine on your cheek

Он не выбросил этот желтый бумажный стаканчик из кофейни неподалеку — ни сразу после того, как допил кофе, ни даже неделю спустя, уже после отъезда Юнги. Спустя три недели он все так же стоит на его учительском столе. Взгляд Хосока то и дело цепляется за него — и тогда на лице проскакивает тихая улыбка, а пальцы обхватывают пальцы, пока что-то теплое тонким слоем расстилается в груди. «Потому что я так захотел :)» Хосок пытается схватить это необъятное чувство и разложить его на слои: это что-то перемешанное, но в то же время невесомое и опьяненное, неразборчивое, смутное. Хосок устал отгонять это чувство и сопротивляться ему, но и подпустить ближе не может: боится. Он смотрит сначала на свои пальцы, затем на рабочий стол, едва добираясь взглядом до желтого стаканчика и только потом глядит на свой класс: дети сосредоточенно корпят над очередным срезом знаний по математике, и только звук пишущих ручек раздается в тишине. Сейчас Хосок и сам с радостью решил бы любую задачку по математике хоть за пятый класс, хоть за курс высшей математики, но единственная неразрешимая задача не подчиняется строгим законам науки, не изучается в учебниках и не под силу даже нобелевским лауреатам: человеческие чувства обычно не расписать в лаконичных формулах. Через слегка приоткрытое окно веет весной: снег почти сошел, а яркое солнце припекает все больше; чем прозрачнее становится воздух, тем ему более волнительно и трепетно: летом что-то обязательно произойдет. Он слегка прикрывает глаза, смеется про себя: с утра в инстаграмме он обнаружил около двухсот лайков и сообщение от пользователя MinSuga — это его развеселило и рассмешило, но что с этим делать? Хосок вдруг сжимает губы, ощущая, как мысли и чувства смешиваются друг с другом и придавливают его: почему все не может быть проще? Почему он все усложняет? Почему эта поломка в его голове не разрешает сделать ему ответный шаг? Хосок снова смотрит на желтый стаканчик. Не глупость ли это все? Не глупость ли это — избегать вполне настоящие чувства и пытаться их игнорировать? Не глупость ли это — защищать себя… таким образом? И ему снова больно. Не так сильно, как обычно, но это разрезает пополам одной стройной колкой линией — он не может позволить себе чувствовать такое. Он не имеет права. — Учитель Чон? Голос Мин Наён оказывается совсем близко. Отвлекаясь, Хосок переводит взгляд на ученицу с тетрадью в руках, которая трепетно, с щенячьим умилением, смотрит на него. На какое-то время он даже теряется: вдруг понимает насколько брат с сестрой похожи. — Тебе нужна помощь? — выпрямляется он. — Нет, — Наён аккуратно кладет тетрадь на стол, — я уже все решила. Можете проверить! — Быстро ты, — он быстро раскрывает ее тетрадь, а потом усмехается: — я же еще не показывал этот метод решения. — Да, я знаю, — Наён покачивается, — но решение же верное? — Да, Наён, — он кивает, — абсолютно, но… цель среза знаний заключалась в том, чтобы проверить, как ты усвоила решения через дискриминант. — Просто я не понимаю… зачем усложнять решение, если есть более простой способ найти ответ? — она задумчиво смотрит на записи в тетради, а Хосок вдруг забывает о способности говорить. — Кто помог выучить тебе теорему Виета? — спрашивает почти нерешительно. — Иногда от моего брата больше пользы, чем может показаться, — усмехается. Он мог бы не задавать этот вопрос — и так знал это. Хосок пытается сдерживать улыбку, пока глаза пытаются вновь взглянуть на желтый стаканчик так, будто надеются отыскать там частичку Мин Юнги. Он выдыхает, сдаваясь. Возможно, если он перестанет все усложнять, отбросит лишние действия и мысли, то решение, неважно какое, дастся ему гораздо легче? Скоро прозвенит звонок с урока и скоро его рука потянется к телефону, чтобы напечатать Мин Юнги ответ.

***

Мимо проносятся поля, редкие деревушки, почти забытые станции. Он прислоняется лбом к стеклу и смотрит вдаль — в наушниках играет первый попавшийся плейлист из Spotify с какой-то акустической музыкой. На губах — улыбка, от которой он никак не может избавиться. Она появилась там недели две назад, когда Хосок ответил, что приедет. И она только укрепилась, когда Юнги своими глазами увидел его билет в Пусан — значит, всё это правда, значит, это ему не привиделось в пьяном бреду, не почудилось в похмельном перегаре: это действительно происходит. Музыка мягко ведет его вперед, и он неспешно следует за ней, слушает спокойный голос и перешептывание гитарных струн, пока мысли его забираются в те места и события, в которых он никогда не бывал. Он не хочет думать о том, что его ждет и как ему нужно себя вести. Юнги страшно представить их встречу: вдруг он забудет все слова? Снова замолчит? Испугается и закроется? Он почти не думает о том, что едет он в этот город для участия в кинофестивале — ему вообще трудно думать о чем-либо, кроме того, что Чон Хосок через пару часов точно так же сядет на электричку, а уже вечером они встретятся. Выдыхая, он выпрямляется и прикрывает глаза. — Юнги-хён, — Чонгук протягивает горячий кофе, слегка задевая по плечу, — держи, тебе. Сидишь тут, как отщепенец, — садится рядом, — ты слишком тихий сегодня. Юнги не отвечает — только слабо подталкивает его в плечо, принимая кофе. Чонгуку не нужно что-то говорить: тот и так все понимает. — Все будет хорошо, — улыбается, — вот увидишь. Он, глядя по сторонам и убеждаясь, что парни их не слушают, опускает голову, греет руки о чашку. Смущенная улыбка размазывается по круглому лицу, которое он пытается спрятать в воротник куртки: — Я чувствую себя таким придурком, Чонгук. А вдруг я все испорчу? Что… делать? Как это… все делается?.. Я ведь даже не знаю, если он… тоже… я не знаю… я беспомощен. Вдруг все зря… — Не знаю. Да и кто знает? Ты думаешь, человеческие отношения всегда проходят по какому-то плану? Да ведь трудно предугадать действия другого… и вообще… просто не думай об этом так? — делает глоток, — все получится само собой. — А что если это само собой получится не так, как нужно? Юнги выдыхает, переводя взгляд за окно: утро бежит вслед за поездом, нещадно обгоняя, следуя нитью и разливая солнце им навстречу — и правда, уже самая настоящая весна. Холодная зима позади, и порой Юнги даже слегка грустно от того, что она осталась позади: эта зима была самой волшебной. Вдруг она больше не повторится? Он быстро ухмыляется, когда в голове проносятся мимолетные снежинки, ночной мороз и румянец на щеках, мокрые ноги и пьяные возвращения домой. — А как нужно? — Чонгук хитро кивает, — лучше выпей кофе, расслабься… ты… ты все равно не узнаешь, как именно все произойдет до тех пор… пока это не произойдет? Юнги знает, что Чонгук прав, но сердце от этого не замедляется, дыхание не выравнивается, а мысли не остужаются. Иногда успокоить самого же себя перед каким-то событием труднее самого события — Юнги давно понял, что это нормально; он это принимает, но и боится одновременно. Он возвращает наушник на место, прибавляет громкости, отпивает кофе и откидывается на спинку. Как называется, когда одновременно хочется приблизить и отдалить грядущее событие? Юнги не знает такой термин, но слишком явно ощущает его.

***

— С этим конкурсом я совсем забыл, что сейчас цветение сакуры! — Чимин улыбается, оборачиваясь. — Поглядите, сколько тут туристов! Да мы приехали сюда в самое романтичное время года! Юнги почти не слышит Чимина, но неловко запинается, переводя взгляд с цветущей вишни. И правда: самое подходящее время для свиданий. Щеки становятся такими же розовыми, как и сакура, но он упорно убеждает себя в том, что то, что у них будет с Хосом — что угодно, но не свидание!.. Сладкий воздух будто можно потрогать: он, смешиваясь с вишней, обволакивает и опьяняет, а потом, не дожидаясь согласия, сливает с городом, который в такое время становится вдруг волшебным. Розовые лепестки покрывают парки Пусана и его улицы, зеленеющую траву, украшают водную гладь каналов. К вечеру зажигаются разноцветные бумажные фонарики, свет которых подсвечивает деревья и отражается в воде. Неоновые вывески многочисленных Пусанских магазинчиков и лавочек пробиваются сквозь пушистые ветки, но в парке неожиданно тихо и спокойно, и все пропитывается безмолвным умиротворением. Прохожие влюблено проносятся мимо Юнги, пока он задумывается о том, что у каждого из них своя необычная история, у каждого свой уникальный путь, и каждый живет свою жизнь — это осознание завораживает, но лишь до тех пор, пока в нем не укореняется ощущение, что все это — только декорации, по которым бродят актеры массовки в ожидании появления звезды. Картинка до сих пор не совершенна. Не полна. Отсутствует элемент — самый важный элемент. — Давайте фоточку! — говорит Тэхён, — мы же победители! У нас должна быть чемпионская фотография! Юнги, затуманенный своим волнением, продолжает шагать, глядя на верхушку здания железнодорожного вокзала Пусана, быстро глядит на часы — Хосок, должно быть, уже где-то совсем рядом: они договорились встретиться в этом парке. Юнги сейчас стошнит. Ему кажется, что он почти чувствует въедливый запах шпал, дыма и жирной вокзальной еды; он почти отчетливо слышит стук колесиков чемодана, гудки поездов и быстрые торопливые шаги под монотонный аккомпанемент дикторского голоса и надоедливого звука вокзального оповещения. Он будто видит видит высокую худую фигуру, разлетающиеся короткие волосы, его улыбку, но… но нет, вокзал слишком далеко, и, конечно, все это ему лишь кажется. — Юнгии-а-а! — подзывает Тэхен, и Юнги, наконец, оборачивается, — давай сфотографируемся, ну! — Да, да, Юнги! — поддакивает Чимин, улыбаясь, — никуда не денется твой учитель Чон за то время, что мы фоткаемся… Вдруг мы тебя сегодня вечером больше не увидим, м? — Ай… Чимин!.. Перестань… — Юнги пытается смеяться, но это выходит неровно, скомкано и фальшиво — ему и самому слух режет. — Да, да, вставай сюда и не выделывайся, — Чимин подзывает рукой, — мы в Пусане, наслаждайся каждым моментом! Юнги не в состоянии сопротивляться, что-то говорить в ответ, возмущаться: в голове белая пелена и осознание того, что уже совсем скоро….

***

Он держит руки в карманах, пока старые, еще универские конверсы шагают по сухому асфальту. Его немного подташнивает, и он решает, что тот сомнительного вида хот-дог на вокзале был не лучшей идеей… или дело вовсе не в нем? Определенно не в этом. Дело в том, что он действительно приехал в Пусан. Нервно сглатывая, Хосок пытается себя успокоить: «Расслабься, Чон Хосок. Тебе просто нужно было развеяться, встретиться с другом, провести время в новом месте, увидеть красивые места… С другом? Признайся уже себе, наконец…» В Пусане необычно тепло — ему даже хочется снять темно-зеленый тканевый плащ-парку, а потом расправить плечи и неспешно пройтись вдоль канала Пусана. И он надеется, что на этот раз его ничего не будет беспокоить и что на сердце будет легко и свободно. Надеется, что рядом с Юнги темные мысли не проявятся — что они оставят его хотя бы сейчас, хотя бы на несколько дней. Он почти представляет, как возьмет Юнги за руку, но прерывает себя: так с другом время не проводят. Что за задача такая с одним неизвестным? Хосок останавливается, когда видит его еще издалека. Они стоят у канала, фотографируются у сакуры и громко смеются. Юнги выглядит действительно счастливым рядом со своими друзьями — Хосок засматривается им, почти не веря глазам: слишком приятно смотреть на него в окружении компании, в которой ему комфортно. Он слегка усмехается, когда осознает, что действительно видит Юнги перед собой — ни его текстовую версию, ни его инстаграм, ни его голосовые сообщения, ни изображения по видеосвязи. Он сам. Так близко — только руку протянуть…. На мгновение он ощущает этот импульс: ему хочется сорваться и, смеясь, подбежать к нему и… Он порывисто вздыхает: он не знает, что делать с этим всем. Хосок чувствует, что его ноги прикованы к асфальту и не смеют шевельнуться: быть может…. он может убежать, пока не поздно? Улыбка стирается, когда он теряется в своих мыслях. Зачем он приехал? Это все какая-то глупость, это все…. Почти нервно он опять смеется над собой, когда вновь смотрит на Мин Юнги и понимает, что желание приблизиться к нему сильнее, чем его страх сблизиться с ним. Пора решить эту задачу.

***

— Ха! Посмотри! Что за лицо, Чонгук! — громко смеется Чимин, пересматривая фотки на экране фотоаппарата, — и это лицо победителя Пусанского кинофестиваля в категории лучшая студенческая работа? Тебе стоит поработать над этим! Как потом на красных дорожках появляться будешь? — Ты на себя-то погляди, мистер совершенство! — смеясь, отвечает парень, — посмотри, как губы выпятил… что за взгляд, ты как будто через фото пытаешься снять меня на ночь… точнее, сняться на ночь! — Снимусь только в фильме самого лучшего начинающего режиссера… А, ой, это же ты! — Чимин присматривается, — ну хоть к Юнги никаких претензий — на всех фотографиях одно выражение лица! Называется повидавший жизнь дед с хронической усталостью! — Ой, замолчи! — смеется увлеченный Юнги, — я тут вообще-то улыбаюсь! Посмотри, я тут лучше всех вас вместе взятых вышел! — Это разве улыбка? — заливается Чимин, — посмотри на Тэхёна — улыбка должна выглядеть так… понимаешь, это когда уголки губ подняты вверх? — Лучше бы ты свои губы втянул… — Юнги, хохоча, разворачивается. На самое мгновение он забывает о волнении и о предстоящей встрече. На мгновение он помнит только о смешной фотографии, на которой запечатлен миг молодости и радости. На мгновение он ощущает это волшебство от нахождения с друзьями. Но следующее мгновение становится еще слаще, ярче, чище: Чон Хосок. Чон Хосок из Тэгу собственной персоной — прямо перед ним. Он улыбается, чуть склонив голову, внимательно молчаливо смотрит на них, слегка прикусывая губу. Юнги бьет током, и вдруг он не может сдвинуться с места и пошевелиться — только и глядит на парня, который раскрывает руки для объятий. — Аоаввх-х… — выдает Юнги что-то нечленораздельное, ощущая, что все внутренности перемешиваются, перекручиваются, сжимаются и вытягиваются…. — О, это он! — громко выдает Чонгук, кидаясь к незнакомому парню в объятия — Хосок принимает как должное — только громче хохочет, отступая на шаг от наплыва младшего, — сам Чон Хосок! Тэхен и Чимин оказываются рядом с ним тоже быстрее, чем Мин Юнги. Он стоит, открыв рот — его почти насильно притягивают парни, и все они оказываются в общих смазанных и таких странных объятиях. — Если вы так встречаете незнакомого вам человека, — смеется Хосок, по очереди глядя на парней, — то как же вы встречаете своих друзей? — Ты нам вообще-то и так друг! Заочный, правда, но ты часто сидишь с нами за одним столом, — сначала Чимин кивает на Юнги, но потом вдруг начинает смеяться: — Кимы и так часто о тебе рассказывали, так ты еще и Юнги заарканил: мы не могли не познакомиться с тобой! — Да… я… — тихо бормочет Юнги, пряча взгляд. Щеки его горят, и он не находит себе места — все внутри вьется ураганом, когда он наталкивает себя на мысли о том, что все это было плохой идеей. В глотке его сухо, и он вдруг убеждает себя в том, что и сам он сухой человек, рядом с которым жутко скучно и неинтересно. Но Хосок вырывается вперед, лавируя меж парней, с громким смехом вдруг смыкая Юнги в объятиях; он удивляется, но… и сам начинает смеяться, свободно выдыхая: собственная трусливость, глупость и неловкость доведут его когда-нибудь. — Ох, Мин Юнги умеет удивлять, правда? — Хосок отдаляется, почти неохотно убирая руки от молодого человека, глядя затем на парней, — еще никому не удавалось меня выманить из Тэгу так далеко за последнее время!.. Юнги поджидает удачный момент, когда парни замолчат и возникнет пауза — тогда он скажет о том, как он рад видеть Хосока. Когда все умолкнут, Юнги заговорит и не остановится, пока не выложит Хосоку большую часть своих мыслей и чувств — он даст ему понять, почему ему было и правда очень важно увидеть Хосока. Но горло его пересыхает еще больше. Он упускает удачный момент, и не замечает, парни уже о чем-то переговариваются, знакомясь ближе. Не успевает он и глазом моргнуть, как они начинают движение и вдруг оказываются далеко друг от друга: между ним и Хосоком шагают Чимин и Тэхен. Юнги признает: он беспомощен, бесполезен и слаб. Он опять ощущает себя серым, крохотным, неинтересным, ненужным. Странно надеяться, что он вдруг по волшебству станет обычным парнем, у которого нет проблем со словами и общением с другими людьми — теперь он расстраивается из-за того, что собственные иллюзорные желания не совпадают с действительностью Парни гораздо интереснее него. У Чимина хорошее чувство юмора и невероятная природная харизма; Тэхён умный и в курсе примерно всех тем на свете; Чонгук за несколько минут располагает к себе и с удивительной легкостью заводит друзей. А он… пресный и блеклый. На что он мог рассчитывать? Юнги молча идет рядом, прячет нос в воротник. Он почти не слушает их разговоры, медленно мучая себя же своими мыслями, а потом чувствует, что у него больше нет ресурса находиться в такой компании. Он просто хочет быть с Хосоком сейчас. Только с ним, с Чон Хосоком. Но выберет ли Чон Хосок его?.. Когда рядом новые, интересные люди — интереснее него самого в тысячу раз? Да сам Мин Юнги не выбрал бы себя самого. Он хочет подраться с самим собой: сколько бы он ни пытался, он не может пересилить свою природу — ему пора бы, наверное, смириться с тем, что он просто скучное дополнение к компании; ему невыносимо обидно, что он настолько незаметен. Юнги разглядывает лепестки сакуры, чувствуя, как все внутри давит от обиды на самого себя: в голове рисовалась совсем другая картинка, но он, к сожалению, не может соответствовать ей — в своих мечтах он намного более решительный и интересный, но не в жизни. Что он там себе напридумывал, на что надеялся?.. Кто-то тянет его за рукав, когда Юнги понимает, что парни отстали где-то позади, а рядом с ним теперь только он. Чон Хосок. — Юнги, — он слабо улыбается, пробираясь взглядом в его глаза, — все в порядке? Он быстро смотрит назад: Чимин, Тэхён и Чонгук убежали фотографироваться глубже в парк, но смех их все еще отчетливо слышится даже здесь. — А… да я…. — с обидой на себя начинает он, — все хорошо. Мы выиграли, кстати, — невзначай упоминает он, — и я…. в своей категории… тоже выиграл… — Но тогда что с тобой? — Хосок кладет обе руки ему на плечи, — где твоя улыбка, где твоя радость? Ты думаешь, я позволю тебе впадать в уныние? Это что такое! Юнги ухмыляется, ведя носом; он вдруг хочет выдать ему сразу все: что награду взял трек, который он написал после встречи с ним; что последний месяц первое, с чем он просыпается, и последнее, с чем он засыпает — это его имя; он хочет сказать, что влюбился в первый раз в жизни, и это чувство пугает и завораживает его. Он почти говорит о том, что он настолько рад видеть его, что ему хочется прыгать и хохотать, стать беззаботным ребенком и верещать. Он хочет выразить это все своим телом и всем своим существом, но он просто не может этого сделать: он не такой человек. Юнги хочет извиниться за то, какой он. — Пойдем, пойдем! — Хосок утягивает его прочь с асфальтированной тропы прямиком под сакуру, — смотри, как красиво! Разве не волшебство? Юнги кивает: волшебство. Десятки розовых деревьев с миллионами розовых лепестков, пьянящий запах вишни, что-то неуловимое в самой атмосфере вокруг; теперь картина полная, и невидимый комок внутри вдруг разжимается, позволяет Юнги улыбнуться: ну и пусть, он скучный, серый и неинтересный… зато Хосок рядом. Остальное он уже решит потом. Хосок уверенно и быстро шагает вперед, когда Юнги перехватывает его ладонь: это ошпаривает. Возможно, Хосок удивился, возможно, захотел обернуться и вопросительно посмотреть на него — Юнги предпочитает об этом не думать. Он предпочитает заметить только то, что смех Хосока сменяется тихой улыбкой, а быстрый шаг замедляется. Пальцы Хосока сжимают его пальцы. — Спасибо, что пригласил… — тихо говорит Хосок впереди, почти останавливаясь, — это и правда полезно вот так вот сменять обстановку… и…. Они здесь одни. Гуляющие остаются в стороне, и даже смех парней не слышен в этой части парка. Ветер в ветвях чуть слышно шелестит, обрывает лепестки — они, медленно кружась, опускаются на мягкую землю. — Я правда скучал по тебе, Мин Юнги. — проговаривает Хосок, легко пожимая плечом, — я… — Я тоже, — голос почти срывается из-за сухости во рту, — я… Он умоляюще смотрит на Хосока: «Пожалуйста, пойми меня без слов, пойми все то, что внутри, пожалуйста, я не смогу сказать!». Неосознанно он делает шаг вперед, ощущая, как перехватывает дыхание и как кружится голова: — Мне очень сложно… выражать свои чувства словами… мне намного проще написать с десяток треков, чтобы передать все, но сейчас… — Мин Юнги прячет глаза, не понимая, что лепечет и к чему ведет, — я… я правда рад, что ты здесь, — он отважно поднимает голову, смотрит прямо в глаза, — Я… Хосок… я…. — Я тоже очень рад, Мин Юнги, — почти прерывает Хосок. Он понимает все. Он ощущает все то, что ощущает Мин Юнги, и ему как никогда страшно. Он не готов. Все это может выйти из-под контроля. Голос его громкий, бодрый, уверенный: — Спасибо еще раз за приглашение, — Чон быстро вырывает руку из руки Юнги, делая шаг назад, — найдем парней?

***

Возможно, это вовсе и не слезы катятся по его лицу — возможно, это просто капли воды в душе. Возможно, просто эта вода сегодня чуть более солоновата, чем обычно. Горячая вода медленно стекает по лицу, по волосам, по обнаженному телу, пока в сердце еще более горячий пожар: он слаб, он не может себе сопротивляться; он хочет сдаться, и он уже почти это сделал. Все, находящееся у него в голове, изъедает — как бесконечный круг, каждый виток которого уничтожает только больше. По крайней мере, одна задача решена: он безнадежно влюблен в Мин Юнги — до дрожи в конечностях, до помутнения в голове, до внутреннего крика о том, как он хочет сократить расстояние между ними. Но может ли он позволить себе это? Может ли позволить себе чувствовать, может ли позволить себе сдаться, забыть все то, что он долгие года выстраивал вокруг себя? Грудную клетку сдавливает, и ему тяжело дышать. Он выбирается из душевой кабинки, опирается о раковину, почти задыхаясь. Да, он настолько влюблен в Мин Юнги. И он настолько ненавидит себя. Хосок закрывает глаза, в деталях вспоминая все: розовые лепестки над головой, небольшую холодную руку в его руке, искрящийся потерянный взгляд, невысказанные слова на губах — кажется, Хосок слышал очертания каждого; он в деталях видит такого робкого и невероятного Мин Юнги, который тоже прикладывает огромные усилия, только чтобы сказать хотя бы одно слово. И он влюблен тоже. Это видно слишком хорошо. Хосок не может больше сопротивляться. Он сдается. Он быстро одевается, понимая, как, наверное, больно сделал Юнги — от этого опять все режется внутри, перемалывая каждую косточку в грудной клетке; Мин Юнги, которому потребовалось столько усилий, не заслужил такого отношения — он не заслужил того, чтобы Хосок так обходился с его чувствами. Хосок отказывается следовать собственным установкам и отказывается защищать себя — он отказывается сражаться за свое спокойствие сейчас. Отказывается в пользу Мин Юнги. Он выбирает Юнги. Он слышит тихое сопение парней за приоткрытыми дверями: они заснули почти сразу после прогулки, наперебой обсуждая кинофестиваль — Хосок только делал вид, что слушает, хотя, на самом деле, больше всего ему хотелось поговорить с Юнги. Или просто побыть рядом. Хосок пересекает коридор, оказывается в просторной гостевой комнате, где уже расстелен диван для него, и он точно знает, что Юнги не спит — по- другому быть не может. Небольшая дверь на французский балкон приоткрыта: оттуда виднеется уснувший Пусан, местами покрывшийся розовыми веснушками сакуры. Легкую прозрачную тюль поддувает слабым, еще прохладным весенним ветерком. Опираясь на перила, Юнги стоит там в одной только футболке: Хосоку вдруг хочется по-детски захныкать, обхватить его всего, затащить под одеяло, согреть…и извиниться. Сто тысяч раз извиниться. Он оказывается на пороге балкона быстрее, чем может представить. На Юнги нет лица: он подавлен и растоптан. Хосоку хочется самому себе дать пощечину за то, что сделал в парке. Юнги, замечая его, не меняется в лице, только едва приподнимает бровь, будто спрашивая: «ну, пришел меня добить? И сказать теперь все словами? Я не готов, но слушаю — говори!» Хосок быстро тянет руки вперед и прижимает его к себе даже слишком быстро, почти истерично — так, будто Юнги в любое мгновение может исчезнуть. Обнимая его, Хосок кусает свои губы, сдерживая крик и признания — но он знает, что вдвоем они пока не готовы к словам. Хосок перемещает свои руки ему на лопатки и, сдавленно дыша, приближается к губам, застывая в сантиметре. Он выхватывает его взгляд, стремясь прочесть там разрешение или отказ — он примет все. Приоткрыв губы, Юнги кивает, и тогда Хосок едва заметно касается его губ. Мин Юнги выпрямляется, вытягиваясь за поцелуем; Хосок кладет руки ему на шею, усиливая поцелуй, от которого его перекручивает. Сердце больше не в его груди, да и сам себе он больше не принадлежит. Он слаб. Но с Мин Юнги он готов быть слабым. Юнги, смелея, кладет руки на его талию, вжимаясь. Ему нужно было время, чтобы осознать происходящее, но теперь он хочет распробовать его губы и впитать каждое его нежное движение. Теряясь и задыхаясь, Юнги сильнее впивается в губы, голодно сжимая пальцы на его торсе; долгое ожидание сменяется жгучим порывом, который Юнги вряд ли может контролировать. Еще горячий после душа Хосок сводит с ума; Юнги не позволяет ему отдалиться, трепетно выцеловывая на его коже признания. Носы их соприкасаются, когда Хосок аккуратно приостанавливается. Юнги тяжело дышит, сжимая чужое лицо, когда Хосок аккуратно проходятся по его телу, поглаживает. Не успевает он уловить хотя бы одну мысль, как руки его ложатся на холодные щеки Юнги, притягивают его. Он целует Юнги вновь — уже более тихо, спокойно, размеренно, то иногда мягко задерживаясь, то почти чмокая его. Юнги просит большего — он опять вытягивается, полностью растворяясь в Хосоке: он обнимает его за шею, плавно перемещая пальцы, аккуратно поглаживая влажную кожу. — Юнги… Юнги… прости… в парке… я не должен был… — он тихо шепчет, отдаляясь — я так слаб, я не должен был… — Что? Прекрати, Хосок… — Юнги успокаивает, сорвано дыша, — это ведь… нормально… — Нет, нет, — парень отдаляется, качая головой — не в этом дело… я не должен был, я ужасный человек… Я — эгоист, я… — Хосок?.. — Юнги приподнимается, пытаясь притянуть его, — расскажи мне… что такое? — Это… — Хосок сглатывает, — я… мне нужно… мне нужно разобраться в себе… Мин Юнги ошпаривает. Он отступает, и боль прокатывается теперь и по нему: так же всегда говорят, когда хотят отшить? — Нет, нет, — Хосок понимает, как это звучит, обвивает руку Юнги, — я не об этом. Я давно понял… свою… ориентацию. И принял. Дело вовсе не в этом. У меня… другое… — он сорвано улыбается, пока на глаза набегают слезы, — они в моей голове… я не самый ментально здоровый человек. Я так сильно не хочу ранить тебя, потому что… потому что… ты для меня…очень важен, — он вздыхает, — Юнги, я не имею никакого права причинять тебе боль. И я не хочу этого делать, но уже сделал. Я не хочу стать для тебя проблемой еще больше… мне нужно разобраться со своей головой. Прости… — губы его дрожат. — Я не понимаю… — тихо произносит, глядя вниз, — я ничего не понимаю… — Я знаю, прости, но я… — он гладит руку Юнги, — я хочу… но я не имею права позволять себе…. Я… дай мне время, прошу! Мне нужно понять, что со мной происходит… — Расскажи мне, Хосок? — он склоняет голову, чувствуя подбегающие слезы, — я помогу тебе? Я все пойму… позволь… — Я не имею права грузить тебя. И я не хочу нагружать тебя своими проблемами, пока я сам не вполне контролирую это состояние… — он качает головой. — Но я хочу этого? — пытается приблизиться, склоняет голову, — я хочу тебе помочь. Хосок?.. Я ведь хочу быть с тобой. Хочу быть рядом. — Никто и никогда не хочет разбираться с чужими проблемами, — горько усмехается Хосок: слезы заполоняют глаза, — дай мне время, Мин Юнги. Мне нужно время… — Для чего? Хосок не может произнести и слово из-за кома в горле — еще немного, и он разрыдается как ребенок. Ему нужно время для того, чтобы понять себя и вернуться тем человеком, которого Мин Юнги достоин. Или время для того, чтобы Юнги остыл, забыл о нем, оставил свои надежды, выпустил из сердца. Время для того, чтобы уже не вернуться обратно.