Sunshine on your cheek

Запах моря здесь повсюду — он следует по песочным неглубоким следам от пляжа к небольшому летнему домику выцветшего зеленого цвета в два этажа, который они сняли на двое суток; не отстает, шагая за плечом, въедается в кожу и оседает на одежде, обнимает, оставаясь на волосах. Когда Юнги заходит на кухню, то море все еще преследует — не только запахом, но и шумом: звук вместе с соленым воздухом проникает сквозь приоткрытые окна комнаты, слегка дергая белые кружевные занавески по пути; прибой смешивается с жужжанием кофемашины и с биением сердца — неровным, слабым, тусклым; так оно бьется вот уже почти месяц и еще половину. Самые долгие в его жизни месяц и еще половина. Он смотрит сквозь слегка мутные стекла — там он видит широкую полосу темного песка и синее неспокойное море; цепляется взглядом за разноцветную одежду друзей, расстеленный плед, поднимающийся дымок от жареного мяса на мангале. Юнги вздыхает, растирая руки: холодно. Весна будто не торопится прощаться с зимними холодами — все еще бушуют прохладные ветра, идут дожди. Парень втягивает шею, незаметно зевая про себя, слыша с улицы краем уха смех Чимина, громкие возмущения Сокджина, слыша гогот Чонгука, но не слыша… он прочищает горло, стараясь выбросить эти надоевшие мысли из головы, но они уже успевают задеть его внутренности, и он неровно выдыхает: но не слыша звук его голоса. Вот уже на протяжении почти месяца и еще половины. Кофемашина наливает американо в кружку, когда на кухне появляется Намджун. Юнги быстро оглядывает его с ног до головы — тот выглядит потерянным и даже смущенным. Юнги порой ловит себя на мысли о том, что всем после Пусана рядом с ним неловко — кажется, они все поняли, хотя он и сам не знает, что там было понимать или не понимать. Ему вдруг стало все равно. Юнги не обсуждал произошедшее, друзья тоже не поднимали эту тему и не задали ни одного лишнего вопроса, хотя они должны были быть после такого поспешного отъезда Хосока. Юнги с обидой прикусывает губу — сначала он радовался, что его не достают расспросами, но теперь ему кажется, что они просто не хотят соваться в его проблемы. Как и сказал Хосок: «Ни один человек не хочет разбираться с проблемами другого». — Юнги, ты как тут? — Намджун начинает издалека, делая вид, что хочет сделать что-то важное на кухне — принести еще тарелку за стол или достать пиво из холодильника. — Хорошо, — произносит он, не глядя на Намджуна. Но ему не хорошо. Ни сегодня, ни с утра, ни вчера, ни неделей ранее — и завтра не будет. Мысли съедают его, как червяки, бурящие в его мозгу отверстия, в которые по инерции вливается что-то темное, холодное и слизистое: если бы он не знал причину такого состояния, думал бы, что умирает. Юнги тошно и противно от себя; иногда, когда в доме жарко, нужно выйти на улицу, чтобы проветриться и вдохнуть свежий воздух, отвлечься. Как бы сделать так с собственным телом и своими же мыслями? Неудачник. Отвергнутый неудачник, не заслуживающий счастья — вот он кто. — Слушай… Юн. Я беспокоюсь? — он неловко чешет затылок, опираясь о кухонную тумбу — Юнги неосознанно делает пару шагов назад. — Ну… я… к-х-х… — Намджун, все в порядке. Ты… — Нет, понимаешь, я… — перебивая, он закрывает лицо руками, — кажется, я облажался. И серьезно… я… я чувствую себя настолько виноватым, что… — Что? Почему вдруг? Ты… — Нет… я, — вздыхает, — я много думаю и думал и… почему Хосок так внезапно уехал из Пусана, почему его не затащить в Сеул?.. Почему даже в Тэгу он порой был таким скованным? Почему он сейчас ни с кем не выходит на связь? — Кажется, я знаю причину, — Юнги опускает голову, — из-за меня. Но Намджун делает к нему шаг, желая прикоснуться к локтю — Юнги отходит. — Не в тебе причина, — тихо говорит он, сглатывая, — я как-то сказал Хосоку, что я был отвратительным другом. И это правда. Я до сих пор отвратительный, ужасный, худший… — К чему все это? — он хочет выбежать из кухни и уже почти разворачивается — любое упоминание Хосока делает ему только хуже, и он не знает, что делать со всем этим: больше всего не знает, что делать с собой. — Я справлюсь, ясно? — Ты — да… а Хосок? Юнги… это не из-за тебя, — повторяет он, размышляя, — я… я никогда не лез не в свое дело. Ты, наверное, уже знаешь Хосока — он никогда не попросит помощи или не скажет, что ему хреново. Он все это обычно скрывает. И я… если честно, я чувствовал облегчение всякий раз, когда Хосок делал вид, что все нормально. Хотя нутром я чувствовал: у этого парня какие-то проблемы. В студенческие годы… да у кого хоть что-то в башке есть? Я был занят своей жизнью. Может… мы так давно не виделись, потому что я этого боялся: увидеть то, к чему привело мое безразличие. Но в Тэгу все было… по большей части хорошо. Я думал, что все позади, что все теперь у него наладилось. Но, очевидно, нет… — он делает паузу, вглядываясь в Юнги, — слушай, я не знаю, что там произошло в Пусане, но Хосок и мне не отвечает, и я… волнуюсь… потому что… Юнги не говорит, выжидающе глядя на Намджуна. Опираясь о кухонную тумбу, он чувствует, как все внутри медленным ледяным потоком опускается в пятки: отчего-то ему становится страшно, но сохраняет лицо, давая возможность Намджуну договорить. Ему кажется, что все это — важно. Крайне важно. — Слушай, — Намджун продолжает, — мы с Хосоком на первых курсах жили вместе, и он всегда был таким, каким ты его знаешь: всегда с улыбкой на лице, всегда с советом, поддержкой, всегда… со светом? Но… наверное, всегда притворяться все же невозможно. Я видел его настоящего. То есть… я… я догадываюсь, что у него… была какая-то трагедия в семье, — он делает долгую паузу, вглядываясь в безучастное лицо Юнги, — он никогда об этом даже словом не заикался. Я видел его порой таким, каким его никто и никогда не видел: без лица, без эмоций, без чувств… Как будто только есть его тело, оболочка, а там, внутри, не было самого Чон Хосока. Это было периодами, знаешь? Ветер невидимыми руками задевает колокольчики, висящие у окна, и они перекликающимся звоном проносятся по кухне. Слова Намджуна невидимыми руками задевают что-то внутри Юнги — незаметно для него же самого поднимаются холодные волны тревоги, и он скрещивает руки: — В смысле трагедия? Какая? — Я…я думаю… это только мои предположения, но бывало, что когда мы разговаривали по душам, он иногда упоминал свою сестру… — У него есть сестра? — удивляется. — Вот именно, что… нет? — он поджимает губы, — но… возможно…. — Намджун, ты только хуже сейчас делаешь, — Юнги поднимает голову к потолку, выдыхая. Что-то вдруг загорается в нем, и он действительно начинает злиться: — Ты мне сейчас говоришь, что несколько лет жил с ним, видел, как ему порой плохо, но даже не попытался узнать, что у него происходит? — он склоняет голову, сжимает кулаки, — ты мне так много рассказывал, что именно Хосок был тем, кто тебя всегда поддерживал и был рядом в трудные моменты, а ты… ты… ты даже… не попытался дать поддержку в ответ? И не навестил в Тэгу за все то время, потому что боялся того, к чему могло привести твое молчание? И все это время он был там… один? — Да, да, я знаю… — Намджун тяжело вздыхает, снова прикрывая глаза руками. — И ты мне об этом только сейчас говоришь? Что ты еще знаешь? Он быстро качает головой, оправдываясь: — Только это. Я почти уверен, что у него в семье что-то произошло. — Я не хочу ссориться с тобой, Намджун, — Юнги сухо отрывает, подрагивая ни то от злости, ни то от холода, — да я и не умею ссориться… но сейчас я не хочу тебя видеть.Прости, но мне сейчас нужно побыть одному. — Юнги… в последнее время ты сам не свой. Я просто хотел сказать… не нужно рыть себе могилу — не вини себя, — он пытается подойти ближе. — О, теперь мне трудно винить себя, — вырывается у него, — я виню тебя! Внезапно вектор чувств Юнги резко переправляется; его фокус изменяется, и он теперь видит Хосока с иной стороны — Намджуна тоже: — Конечно, ты не был обязан ему помогать или поддерживать, но у меня в голове иное понятие дружбы! — Юнги порывается выйти наружу, — и то, что ты мне сейчас это рассказал… это ведь только снять эту вину с плеч, да? Чтобы я сказал тебе: «Ой, ничего страшного, Намджун, ты же был студентом, да и уже столько времени прошло — чего теперь?» Невыносимо стало молчать об этом, после столького-то времени?.. — он отмахивается, — мне надо…. побыть одному… мне… мне нужно со всем этим разобраться… Мин Юнги выходит с кухни быстро, порывисто — ему хочется кричать, драться, ему хочется обвинить Намджуна во всех бедах, которые происходят у него, но головой он понимает, что и вины Намджуна, по сути, нет. Обвиняя Намджуна в молчании, он должен обвинять и самого себя: ведь было столько слов, которые он так и не сказал Хосоку — а эти слова могли бы вовремя помочь ему. А он просто боялся. Намджун, наверное, боялся тоже — порой для того, чтобы быть неравнодушным, нужно быть еще и решительным. Просто так получается, что самые солнечные люди излучают так много света, что за ним не видно огромных туч. Просто так получается, что люди не замечают или не хотят замечать некоторые вещи — ведь так проще, просто остаться равнодушным, где-то в стороне; ведь это настолько легче не перенимать чужие проблемы, настолько проще пройти мимо, сделать вид, что все нормально. Спасение утопающего руками самого утопающего снимает с наблюдателя за утопающим любую ответственность. Юнги пытается успокоить себя: он ведь сам не знает, как бы повел себя в этой ситуации — обратил бы он внимание на то, что Хосоку плохо? Помог бы ему, когда это было бы необходимо? Был бы рядом? Все это гадко: как маленький острый камешек в ботинке, который невозможно достать — только вот не в ботинке, а в душе и не камешек, а липкое неприятное чувство безысходности и бесконечной окаменелой тоски, тянущей вниз, высасывающей всю радость из тела. Он шагает по песку, пока вдруг не понимает, что злость осталась позади: жажда разрушения сменяется желанием расплакаться — равнодушие убивает не хуже пули. И он надеется, что пуля пролетела мимо Хосока.

***

Голоса друзей остаются за его спиной — так даже лучше: звуки их счастливых возгласов оставляют его в реальности, не позволяя тоскливым мыслям завладеть им. Он не хочет портить отдых своим кислым лицом и отсутствием серотонина даже на уровне костей и притворяться ему тоже не хочется — да и не умеет он. Море облизывает берег и изредка неприрученные горькие капли долетают даже до его лица. Прикрывшись пледом, он лежит на боку и глубоко дышит, вглядываясь в сизые волны. Строки неуловимой песни укладываются у него на языке, и он беззвучно их повторяет, почти что слыша в голове музыку: бесконечно грустную, протяжную, спокойную. Она со вкусом морского прибоя и соленого ветра, со звучанием воздуха и холодного весеннего ветра; это музыка цвета лазури. Будь у него силы, он бы взял ноутбук и тут же записал это мгновение, но… но вот уже месяц и еще половину он ничего не может делать. Он обхватывает собственные пальцы, продолжая глядеть на неспокойные волны, пока, наконец, не позволяет себе мысль, от которой бегал все это время. Быть может, Хосок тогда поступил так, как нужно? Правильно и даже необходимо? Быть может, это все глупая затея? Быть может, нет никаких чувств? Быть может, Хосок сделал так, чтобы Юнги не успел запустить его к себе в душу так глубоко, чтобы у него быть возможность забыть его? Отпустить?.. Отпустить. Он сглатывает: возможно, вся эта влюбленность, все эти светлые чувства, эти мысли и надежды — несуществующая чушь, которую он со скуки себе придумал? Резкий выброс гормонов, произошедший по случайному стечению обстоятельств? И теперь только нужно подождать, чтобы все улеглось? В конце концов, никакие это не высшие чувства извне — всего лишь биология. Совсем скоро, в теории, он должен перестать чувствовать эту странную тягу; сердцебиение перестанет прыгать, все бабочки в животе умрут от голода, ладони тоже перестанут потеть. В языке науки нет такого слова, как «любовь». Быть может, он все это спутал с расстройством желудка? Юнги сжимает губы: но разве надежда — это тоже что-то из разряда биологии? Надежда — это не гормон и не химическая реакция, но это явное и отчетливое чувство, биением сердца выбивающее чужое имя внутри Юнги. Надежда умирает последней. Вдруг она вообще не умрет? Вдруг она будет жить и напитывать его гормоны, пока сам он не умрет? Юнги устало расстирает лицо, прогоняя странные мысли. Он понимает, насколько сильно он запутался и насколько сильно он больше не хочет об этом всем думать. Потирая лоб одной рукой, другой потягиваясь за телефоном, он неопровержимо признает наличие в груди надежды — она там, запутавшая меж окаменевшей тоски и голубой грусти, прорывающаяся сквозь сомнение и неприязнь к себе, сеющая свои семена и дающая плоды. А, значит, и подпитывающая чувства к Чон Хосоку. Нет, он не обманывает себя — вот оно, доказательство существования чего-то такого, что наука не в состоянии объяснить: находится прямо в его грудной клетке — будет видно и при рентгене. Может, лучше, чтобы этого не было вовсе? Если бы был специальный аппарат для стирания чувств, стер бы он главу своей жизни под названием «Солнце на щеке»? Излечился бы от этого? Ведь тогда, наверное, было бы не так больно. Он обновляет ленту инстаграмма и по привычке заходит на страницу Хосока: обновлений там нет. Ноль новых сообщений, ноль новых звонков друг другу. Солнце будто спряталось под облаками и его совсем-совсем не видно: едва ли можно поверить в его существование. С обидой он блокирует телефон, прячет его в карман, сильнее кутается в плед, когда кто-то из-за спины кладет руку на его плечо: — Я решила последовать твоему примеру и сбежать от этих безумных, — доносится усмехающийся голос девушки, — я присяду? Юнги лишь сухо кивает: ему уже все равно, что происходит в его жизни. Лаура опускается на плед, одной рукой придерживая свои рыжеватые кудрявые волосы. Ветер разносит ее цветочные духи и аромат яблочного пирога, который она испекла с утра. Парень успокаивается: от нее почти не хочется убежать. — Думаешь, наверное, что буду тебя сейчас доставать? — она улыбается, — не переживай, я не parpelur, — хихикает, — как это по-корейски? Болтушка? — А Чонгук видимо parpelur? — пожимает плечами. — Пусть у меня, как у его девушки, есть привилегии, но он не проболтался — я не знаю, почему ты грустный, — склоняет голову, — я знаю, что Чонгук что-то знает, но он никому ничего не рассказал, будь уверен. Просто… просто все равно чувствуют, что что-то не так, вот и все. Вы же все-таки семья, — девушка делает паузу, пока Юнги незаметно выдыхает: после утренней стычки с Намджуном прошло пару часов, но на душе все еще гадко. Лаура какое-то время смотрит на него, будто бы спрашивая разрешения, и когда не видит на его лице признаков особого нежелания, устраивается на пледе удобнее, поворачиваясь к парню: — Иногда просто достаточно того, что рядом кто-то есть… выбора у тебя особо нет, потому что сейчас у парней более важная тема для разговора — решают, с каким соусом лучше подавать мясо и, кажется, Сокджин сейчас бросит вызов Тэхёну… не суть, — она улыбается, — так что буду я, уж прости. У парней обычно отсутствует эмпатия. — Ты вполне подойдешь, — Юнги с натяжкой усмехается, хотя все его эмоции высохли, как пересыхает горная речка в летнюю жару. — Я могу уйти, только скажи — просто невыносимо на тебя смотреть вот так. Ты как будто умирать сюда приехал. Еще не выкопал себе умирательную яму? — шутит, — парни толстокожие, им трудно понять, так что… — она аккуратно кладет руку на его плечо — даже слишком — получается робко, скомкано, — у меня не так давно закончился очень тяжелый период в жизни — ну, ты знаешь, наверное про мою бабушку во Франции? Мы были с ней так близки… Мне было так плохо. Из-за учебы я так и не смогла вернуться домой… попрощаться. И я даже не подозревала, что всего лишь присутствие кого-то рядом поможет вытащить из такой черной дыры, из которой, казалось, не выкарабкаться. Но оно так работает… Чонгук так вовремя появился рядом со мной, — она задумывается, ныряя в собственные воспоминания, слегка улыбаясь, но потом вдруг прерывая себя, — мне все еще трудно красиво говорить на корейском. Если бы ты говорил по-французски, понял бы, что я хочу до тебя донести. — Ты говоришь по-корейски лучше, чем я, — лениво улыбается, — у меня со словами обычно проблемы. — Спасибо, но сейчас не о моем корейском. Я просто… не хочу быть равнодушна, — переводит взгляд на море. — Как бы странно это ни звучало, неравнодушию нужно учиться. Я здесь еще ученица начальных классов — выходит у меня так себе. Мы с тобой люди совершенно разные, но все-таки что-то общее у нас есть — мы люди с чувствами, — она кладет подбородок на колени, — поэтому я понимаю, что сейчас хватит просто присутствия кого-то живого рядом… чтобы не чувствовать себя таким… одиноким. Бесконечно грустным. Юнги оставляет длинную паузу, потом, медля, приподнимается на руке. Он смотрит на профиль девушки, затем, садясь, переводит взгляд на море. К вечеру становится прохладнее, и ему уже хочется уйти в дом, чтобы погреться, но море не отпускает, продолжая ему нашептывать строки безымянной песни, как не отпускают и накатывающие мысли. Да, ему сложно открываться другим, говорить с ними на личные темы, но… — Тут другое, — выдавливает он с трудом, покусывая нижнюю губу, — я сейчас понимаю, что тут… другое. Я… я не из-за себя такой грустный. — Ты можешь не говорить, если тебе трудно. — Нет… нет, наверное, мне… мне уже так тяжело молчать. Наверное, пора начать говорить… я столько молчал. — он с грустью опускает взгляд, — просто… зимой… зимой я вдруг понял, что я совершенно другой человек. Не такой, каким себя считал все это время… я… я раньше никогда не влюблялся. И я никогда раньше не был отвергнут… и… — он спешит исправиться, — но нет, тут другое, все так… Слова не ложатся на язык. Он больше не в состоянии расчесать их и прилежно разложить на слоги и внятные звуки; его переполняет: не потому что Хосок убежал тогда, а потому что он представляет, что Чон Хосок сейчас совсем один в Тэгу сражается со своими демонами. Что если слова Намджуна — правда? Что если он… если он до сих пор пытается справиться с этой проблемой? Один? На миг он приоткрывает рот, будто бы желая что-то сказать, но необходимость отпадывает: мысли вдруг сами собой выстраиваются в прилежную прямую линию — он понимает, почему вдруг так разозлился на Намджуна. Ему теперь вдруг неважно, отвергнет его Хосок или нет, будет не особо важно, если Хосок ничего к нему не чувствует, это теперь на втором плане. Важно, что он готов стать тем, кто будет рядом в трудную минуту. Важно, что он не хочет оставаться неравнодушным. Важно не то, что он будет любимым, важно то, что он может быть просто кем-то живым, который может посидеть рядом, когда плохо. Просто быть рядом. — Я… — начинает он, принимая новые для себя мысли, — раньше думал, что любовь эгоистична, а только что понял, что… я — дурак. Жалел себя все это время, думал, какой я слизняк, а тут… оказывается… — качает головой, — пару минут назад думал о том, что лучше бы вообще ничего не чувствовал, думал о том, как избавиться от этого чувства, излечиться, а сейчас… — Если честно, я ничего не понимаю, что ты говоришь, и тут дело не в том, что я плохо разбираюсь в корейском, — она мягко улыбается, — просто я плохо знаю твою историю, но… в любви нет эгоизма… у нас во Франции говорят: «L’amour est la seule maladie dont on n’aime pas guerir» — любовь — это единственная болезнь, от которой не хочется излечиться… — Так это все-таки болезнь? — он начинает шутить, усмехаясь — внутри тоже становится легче. — Даже если это болезнь, то болезнь прекрасная и… исцеляющая? Парадокс… — Я с детства ненавижу болеть, но в этот раз, пожалуй… ладно, — ухмыляется, — на этот раз ладно… Он поворачивает голову в сторону и впервые за долгое это время чувствует не просто легкость — он знает, что нужно сделать, и это окрыляет. Потому что иначе не может быть. Потому что он неравнодушен. — Эй, я ревную! Чего это вы тут шепчетесь? — Чонгук подбегает к ним, держа мяч. — Ревность — это дочь эгоизма, а в любви эгоизма нет! — Лаура смеется, оборачиваясь, — получается так, что ты меня не любишь? — Что? С чего ты взяла, что я ревную тебя! Я ревновал своего хёна! — он хохочет, обнимая девушку, — Юнги-хён, мы там мясо вкусное пожарили, пиво холодное достали, только тебя и не хватает. Или у тебя все еще эмо-период? — Ну ты и задница, Чон Чонгук, — выдыхает парень, поворачиваясь, — никакой это не эмо-период был. — Да, а что тогда? Грустное лицо, грустная музыка! Не ел совсем, еще и на Намджуна нашего наехал — он вон, бедный, сидит, переживает, места себе не находит. Может, и за дело на него наехал, но этот двухметровый ребенок сейчас сгрызет себя. Нет, правда, тебе лучше? Юнги кивает: правда. Стало лучше. Лаура права — оказывается, вот настолько легче, когда ты не один; настолько проще, когда за спиной стоят те, кто будет всегда поддерживать и прикрывать. И это новое открытие о том, что Юнги и сам может стать таким человеком воодушевляет его настолько, что он с легкостью отказывается от грусти и тоски, охватившей его. Уже этого знания достаточно. Остальное — временные трудности. Как оказалось, он просто не был готов к некоторым вещам, через которые проходят многие — ничего страшного с ним не произошло, ничего непоправимого не случилось. Это был его… жизненный урок? Теперь просто нужно идти дальше — туда, где виден солнечный свет. Меланхолия и апатия — это все, конечно, жутко привлекательно и аппетитно, но не имеет особой пользы. — Да, лучше, — признает он, — но еще не до конца. — Так, — Чонгук с готовностью закатывает рукава, — что, где там этот конец, я его щас сюда притащу, мы его быстро…что нам надо с ним сделать? Порешать, порезать, испепелить, испугать? Только скажи, я этому концу такое сделаю!.. — Чонгук, — Юнги смеется, вставая с пледа, — нужно просто быть рядом и быть собой, получится такое? Идем есть мясо, а еще… я же гитару взял? — О, боже, всевышние услышали наши молитвы, — парень поднимает глаза наверх, соединяя кончики пальцев, — Юнги-хён вернулся!

***

Пальцы быстро перебегают по струнам, когда Юнги огибает взглядом собравшихся — подвыпившие и расслабленные, они сидят в полукруге, покачиваясь под гитарную мелодию. Играя, он неслышно напевает строки еще не появившейся на свет песни, хотя он уже точно знает, как она будет звучать и о чем говорить — что-то бесконечно лазурное, легкое, воздушное и теперь… не грустное. Музыка, окрашенная надеждой, где ноты вышиты золотыми нитями солнечного света, а аккорды развеваются разноцветными льняными флажками и колокольчиками на ветру. Юнги до сих пор не может собрать воедино все собравшиеся мысли и выразить их словами, но это могут сделать его пальцы, наигрывающие мелодию; он увидел ориентир — нужно идти туда и быть там, где на щеке лежит луч солнца. Он заканчивает мелодию — теперь только море за спинами звучит во всей красе. Задумавшиеся парни молчат, и Юнги выдыхает — он слишком много молчал за последнее время: — Я… надеюсь, вы простите меня. В последнее время был таким загруженным и… тяжелым? Всем надоедал своим грустным лицом… на это были причины… как я думал. Но сейчас мне правда легче, — он слабо улыбается, робко поднимая голову, — я отпустил кое-кого, так что… просто хочу сказать спасибо, что терпели меня и… Намджун, — он смотрит на парня, — прости за то, что случилось утром. — Юнги. Я и правда виноват. А у тебя есть все права быть грустным. И лицо твое нам всем нравится, — Намджун, выдыхая, кивает, хотя все еще кажется напряженным. — Я правда разозлился на тебя утром. Я расстроился из-за твоего равнодушия, но потом понял, что я не могу тебя в чем либо упрекать — всегда нужно начинать с себя, а я-то и сам далеко не идеален. В конце концов, все мы совершаем ошибки. Главное, чтобы была возможность исправить их… осознать… извлечь урок? — он делает паузу, — Намджун, не смей думать, что ты ужасный друг. Ты самый человечный из всех нас, так что никогда так о себе больше не говори. Просто, возможно, тогда ты был только на пути к этому. Не все же рождаются с полным набором навыков? Ты хороший друг. Знай это. Намджун безмолвно кивает головой, потирая глаза. Он нервно перебирает пальцами, но улыбка на лице говорит о многом: кажется, он действительно решил искупить свою вину. — Юнги, — Чонгук встревоженно склоняется над ним, — ты сказал, ты… отпустил… кое-кого?.. — Да, отпустил, — кивает — отпустил свою прежнюю версию: маленький человечек, сконцентрированный на своих проблемах, слабостях и неудачах. Я только жалел себя и оправдывал: «Ну, у меня же проблемы с общением, как я могу делать эти вещи? Ну, у меня же в школе была настоящая социофобия — я же все еще не отошел от этого? Ну, у меня же может возникнуть тревожность от общения — чего я лезть буду?» Да, это все еще проблемы. Но мои проблемы. И я хочу стать сильнее этих проблем. — Так, значит?.. — несмело продолжает Чонгук, поблескивая глазами. — Да, — Юнги, улыбаясь, опускает голову. — так уж вышло, что человек, в которого я влюбился, тоже парень. Я не знал, что я… такой. Даже не задумывался. А с Чон Хосоком… я и правда открыл очень многое про себя. Не знаю, как вы это воспримите. Для меня это было легко и естественно. Надеюсь, что и для вас…тоже, — пусть слова с легкостью вырываются из него, Юнги все же слегка скован, — влюбиться в… парня. Кто ж знал… — Так мы… знали? Ну и что здесь такого? — Чимин неловко мнется на своем стуле, подкладывая руки под свои ноги. — Чонгук?.. — щурится Юнги. — Эй! Никому я ничего не болтал! — вскидывает тот руками. — Да нет, просто… ну… поняли? — Чимин пожимает плечами, — типа… а кто-то не понял? — Я не понял, — начинает Сокджин, — но потом понял! Но думал, что все остальные не поняли! И я какое-то время тихо присматривался ко всем, думая, что я величайший клоун… потом-то я вспомнил, что мы все живем в цирке, который только из клоунов и состоит! Блин, ну почему он, а не я, Юнги! — играючи, он прижимает руки к груди, — ведь я в твоей жизни появился намного раньше! Ты был светом моей жизни еще до того, как!.. — Замолчи, Джин! Мне еще… немного неловко это все, — смеется Юнги, слегка краснея. Его голову слегка кружит — и не от алкоголя, он не пил сегодня — а от того, сколько светлых чувств он испытывает к друзьям; здесь, у морского прибоя, у ночного костра под звёздным небом, он ощущает себя дома только потому что он с ними. Только вот нужно закончить этот еще не полноценный паззл. Завершить его. — Намджун, — он шмыгает носом, — ты ведь тоже не пил еще? Он качает головой, слегка улыбаясь. — Тогда… тогда… отвезешь меня на вокзал? — Юнги улыбается, заливаясь краской еще больше, — мне очень срочно нужно быть в Тэгу сейчас. Он не заканчивает продолжение, но там, на самом кончике языка остается не оконченная фраза: ему очень срочно нужно в Тэгу, чтобы просто быть рядом.