Бесса мэ

Когда Ирина Владимировна вернулась, поначалу ей показалось, что сыновья уже легли спать: квартира была погружена в кромешную темноту. Но легкий аромат вишневых сигарилл, доносившийся из кухни, да темный, будто вырезанный маникюрными ножницами прямо из ночного свердловского неба, силуэт Влады на фоне окна напомнили ей о том, что братья никогда не ложатся так рано. - Где Глеб? – тихо спросила мама, не зажигая света. Влада шумно выдохнула очередную струю дыма в форточку, впускавшую в квартиру медленно наползающий на город туман. - Уехал, - хрипло выдавила она, не поворачивая головы. - Куда? Я о похоронах договорилась. В закрытом гробу будут. Все сделаем быстро и без лишнего шума, без прессы. Чтобы любопытствующих поменьше, фотографий и свидетелей поменьше… - Хорошо, - тихо отозвалась Влада, по-прежнему не шевелясь. - Так куда уехал Глеб? - На вокзал. Он возвращается в Москву. Мама замерла, затем протянула руку к выключателю, и кухню залил ослепительно-мертвый свет. - Но почему?! Влада молчала и курила. Рядом на подоконнике валялась пустая мятая пачка. На полу под табуреткой – еще две, тоже пустые и нервно скомканные. Мама подошла ближе, схватила Владу за плечи и как следует тряхнула: - Почему он уехал, я спрашиваю?! - Я не знаю! – заорала вдруг Влада, отбрасывая в сторону недокуренную сигариллу. – Я ничего не знаю! Вот он сказал, что никогда не ненавидел меня, а я ненавижу его. Ненавижу! Ненавижу! – визжала она, мотая головой и совсем по-детски громко топая ногами. - Вадик… - прошептала мама, отступая к выходу. – Возьми себя в руки, милый. И поезжай за братом. Прямо сейчас поезжай. - Пошел он к черту! – бросила та и затянулась новой сигаретой. – Пошел он к черту со своими откровениями. Я что, плохо жил без него? Зачем все это?! Зачем?! – маленький аккуратный кулачок летит вдруг в стекло. Миг, и осколки фонтаном брызнули на пол, впиваясь в нежную кожу, оседая сияющим крошевом в волосах. - Ненавижу! – заорала Влада прямо в образовавшуюся в окне рваную дыру. Мама засуетилась, побежала за веником, пылесосом, а Влада, не соображая, что делает, будто пьяная, побрела прочь из кухни – прямо босиком по осколкам, не ощущая ни боли, ни страха. Она прошла в свою комнату, продолжая бормотать себе под нос: - Ненавижу суку! Достала из шкафа свое обретшее уже теперь совершенно самостоятельную популярность красное платье, затем и чулки, вряд ли осознавая, что рвет их в клочья впившимися в лодыжки и ступни осколками. Затем подошла к столу, куда Глеб когда-то свалил всю купленную им косметику, схватила первую попавшуюся тушь, помаду поярче и двинулась к зеркалу. Долго водила щеточкой внутри тюбика, набирая побольше туши, потом поднесла ее к правому глазу и замерла, не зная, как это правильно делается. В голове мелькнули воспоминания о том, как им делали макияж перед их самыми первыми концертами в Свердловске, и смело полоснула щеточкой по ресницам. Попала в глаз и ощутила чудовищную резь. Тут же выступили проклятые слезы, но Влада закусила губу и продолжала водить щеточкой вперед-назад. Сделала шаг назад, придирчиво изучила свое лицо в зеркале. Ничего толком не поняла и переключилась на второй глаз. Когда с этим было покончено, она вытащила из ящика ватку, плюнула на нее и принялась тщательно затирать следы неудачной работы на веках и щеках. Не до идеала, но пятна сейчас хотя бы не бросаются в глаза. Теперь помада – ядовитая, как Глеб в пылу братской ссоры. Алая – как небольшое пятнышко на простыне, которое Влада потом пыталась отстирать руками, так и не превратившись назад в Вадима. Губы сияют в полумраке прихожей еще ярче платья. Последний штрих – шпильки. Она скривилась, впихивая изрезанные в кровь ступни в эти испанские сапожки. Она сможет. В конце концов, она все-таки женщина. Пока еще женщина. Хлопнула дверь, Влада медленно спустилась по лестнице и вышла из подъезда, затем на дорогу. Остановила машину: - На железнодорожный вокзал. Я хорошо заплачу. Явно возвращавшийся с работы уставший водитель сначала изумленно захлопал глазами, окидывая взглядом эту странную красотку, что была явно не в себе - один макияж ее чего стоил! Затем обреченно кивнул, приглашая Владу лезть в салон. Уже на вокзале Влада вдруг спохватилась, вмиг теряя былой запал: и где его искать? Кругом снуют люди. Даже ночью все стремятся уехать из этого чертова Свердловска. Только они двое всю жизнь мечтают вернуться сюда навсегда… Ноги не просто ныли – Владе казалось, она ступает по битому стеклу. Но продолжала двигаться вперед, не обращая внимания на изумленно и восхищенно оборачивавшихся мужчин. Подошла к табло. Ближайший поезд на Москву – через час. Значит, он уже успел купить билет и ждет посадку. Влада озирается, выискивая в толпе его сутулую измученную фигуру. У нее есть еще целый час. Она успеет. * * * Глеб бездумно смотрел в глаза кассиру, которая в пятый уже, наверное, раз, но все еще спокойным и выдержанным голосом спрашивала: - Куда вам билет, мужчина? - Что? А, - наконец, очнулся он и потер лоб. – До Москвы. Когда ближайший поезд? - Через два часа. Остались последние места – верхние боковушки возле туалета. Берете? - Плевать, - пробормотал Глеб и принялся копошиться в карманах, доставая мятые купюры – последние оставшиеся из старой заначки. Все ушло на шмотки и косметику с прокладками. Затем протянул паспорт и вдруг зажмурился, представляя, как будет выглядеть новенький паспорт Агаты Рудольфовны Самойловой с хрустящими лиловыми страничками и строгой фотографией Влады под глянцевой пленкой… Кассирша сунула ему билет, и от окошка Глеба оттолкнул грузный мужчина, стоявший за ним и все время, пока Глеб мечтал, пропуская мимо ушей вопросы кассира, цокавший языком и тяжело дышавший, разводя руками. Глеб отошел в сторону, развернул билет. Странно, ни одного фаната за ним не увязалось. Никто не достает с расспросами. Или его прямо в Москве будет встречать возбужденная толпа? Он побрел к ряду кресел вдалеке у окна и вдруг замер прямо посреди зала. Ему почудилось, или та самая фигурка у табло – Влада?.. Глеб протер глаза, тряхнул головой… Она. Шпильки, чулки, платье… Развернулась, полоснула по толпе невидящим взглядом, и Глеб задохнулся от нахлынувших вдруг чувств: да она накрасилась! Пошлые ресницы, схожие с лапками паука, ядовито-красные губы, которые могли бы с успехом заменить семафоры на ночном железнодорожном полотне… Но она все же попыталась. Точнее он. Он попытался! Вот только для чего? Неужели… Глеб сделал шаг назад, еще один, стараясь не попадаться Владе на глаза, а сердце в груди с разбегу ударялось о ребра, грозясь выломать их и вырваться наружу. Взгляд, еще один, и цокот каблучков звучит явно в верном направлении. Нет, только не это. Глеб развернулся и, стараясь выглядеть как можно незаметнее, пошагал к спуску на цокольный этаж. Там можно затеряться среди туалетов и камер хранения. Там не придется… - Глеб! – послышался крик в нескольких метрах от него. Глеб дернул плечом и ускорил шаг. - Глеб! – еще громче. Каблучки цокают часто-часто. Она… бежит? Глеб разворачивается за несколько секунд до катастрофы и успевает заметить, как мчится по залу с растрепанной шевелюрой в перекошенном и явно наспех надетом красном платье, в чулках с безнадежными стрелками, хлопая мохнатыми паучьими ресницами, облизывая и без того размазанную по щекам и подбородку ядовито-алую помаду, на грозившихся тут же сломаться шпильках, спотыкаясь, чертыхаясь и матерясь, мчится… мчится, размахивая руками, Влада. Глеб хотел было уже снова отвернуться, как одна из шпилек вдруг все-таки сломалась, и ее обладательница, жалобно ойкнув, полетела лицом прямо в мраморный пол вокзала. И Глеб рванул ей навстречу и успел поймать, когда лицо ее, искаженное гримасой ужаса, было уже в паре сантиметров от беспощадного пола. - Ну ты чего? Туфли сломала, такие классные были… А она вдруг разревелась, стоя там правой ногой все еще на шпильке, а левой – уже на полу, в разодранных чулках, размазывая самую водонестойкую тушь на свете по лицу, стуча кулаками по его груди: - Что за тушь ты мне купил? – рыдала она. – Что за помаду? До них дотронешься – они смазываются! Еще брат называется! Еще в кавалеры набивался… - и замирает вдруг, уткнувшись носом в потную рубашку Глеба. Он слабо улыбается, гладит ее по волосам. - Вадик… - шепчет он, отстраняясь и сжимая в ладонях ее мокрое от слез и все в красно-черных пятнах косметики лицо. - Да, да, - бормочет она, судорожно кивая. – Да, черт побери! Глеб снова улыбается – одними глазами – и медленно касается ее испачканных помадой губ своими сухими горячими искусанными от злости губами. Она снова всхлипывает, плечи ее слегка вздрагивают, и отвечает. Она отвечает. Глеб не сразу понял, что произошло. Он провалился с головой в этот поцелуй и не видел, как вокруг сверкают вспышки и галдят чьи-то настырные голоса. Как кто-то кричит, визжит и в ужасе требует позвать врача. Он видит перед собой только испачканное косметикой лицо, только влажные теплые губы, отзывающиеся на его робкий поцелуй, а потом постепенно, движение за движением, перехватывающие инициативу. Не замечает, как ладони его, лежащие у Влады на плечах, как-то странно будто бы даже движутся куда-то вверх, как под ними бьется и изнывает что-то более округлое, массивное… Как что-то колет его щеки и подбородок при поцелуе. Как раздается какой-то странный треск будто бы разрываемой в клочья ткани… И в чувство его приводит лишь что-то знакомо твердое, безапелляционно упирающееся ему в бедро. - Хочу тебя, - бормочет Влада… абсолютно мужским голосом. Голосом, принадлежащим всего одному человеку на этом чертовом вокзале. На этой проклятой планете. - Вадик? – лопочет Глеб – и в этот миг его округлившиеся глаза могут поспорить с любым лемуром. – ВАДИК?! Перед ним в разошедшемся по швам красном платье, передником теперь висевшем на круглом животе и узким лоскутком – сзади, в печально повисшем в пустоте бюстгальтере, в разодранных кружевных трусиках и всем, что осталось от того, что когда-то было чулками, все еще пытаясь попасть правой ногой 43 размера в миниатюрную туфельку, стоял и изумленно озирал себя Вадим Самойлов собственной персоной – а борода его носила следы битвы туши и помады за право задержаться на лице красотки. Бывшей красотки, а ныне уставшего и замученного мужчины, выглядевшего теперь даже не как клоун – как пациент буйного отделения Кащенко. Глеб ловил воздух ртом, чтобы не потерять сознание прямо здесь, в объективах десятков камер телефонов. Кто они все? Следившие за ними фанаты или случайные прохожие, ставшие свидетелями ужасного и чудесного превращения стройной умопомрачительной дамы в пожилого обрюзгшего мужчину, все еще целовавшего другого – такого же пожилого и еще более обрюзгшего и тоже мужчину? - Вадик, - повторил Глеб. - У тебя заело что ли? – зарычал Вадим и схватил младшего за локоть. – А ну пошли отсюда домой. - Но… но… - За тобой должок, - с ехидной ухмылкой добавил Вадим, буквально выволакивая брата на воздух. - Четыре миллиона? – обреченно вздохнул Глеб, понимая, что чуда не произошло. - Нет. Просто теперь моя очередь, - и нетерпеливо толкнул брата вперед. Глеб сладко зажмурился, поднял голову вверх, вглядываясь в эту лучшую ночь в своей жизни, и не слышал щелчков камер и удивленного перешептывания. А рядом с ним семенила по привокзальной площади в своем самом лучшем платье и матерясь, как распоследний портовый грузчик, Агата Рудольфовна Самойлова - с самым каменным стояком за всю историю своих постельных подвигов.