Бесса мэ

Но вот сенсация ждать и молчать не захотела. Не успела Ирина Владимировна даже из подъезда выйти, как на РенТВ возникла свежая запись – срочная новость: «Лидер группы Агата Кристи Вадим Самойлов найден мертвым в своем родном городе Екатеринбурге. Факт смерти подтвердил его родной брат Глеб. Подробности пока не разглашаются». За полчаса этот абзац разлетелся по всему интернету, фаны уже начали рвать на себе волосы, вадоманы бросились проклинать глебоманов за их ликования, а сами братья только успевали следить за всплывающими уведомлениями во всех соцсетях. Будто водородная бомба взорвалась. Агатородная. Вадоманы лепили себе на аватарки черные квадраты и зажженные свечи, дружно рыдали друг другу в жилетку, а некоторые особо ретивые уже принялись строчить петиции, чтобы в стране объявили национальный траур, приспустили флаги, а из пушки Петропавловской крепости палили каждый час по 5 раз - в честь пятимиллионного долга, которым, как были убеждены фанаты, и свел младший старшего в могилу. Глебоманы же сразу объявили этот день лучшим в своей жизни и потребовали, чтобы Путин сделал его государственным праздником отныне и вовеки. Новый год, 23 февраля, 8 марта, день нефтяника и день смерти злейшего врага всего человечества – Вадима Самойлова. Напились вдрызг обе стороны – одни от горя, другие – от счастья. Братья и сами, наблюдая за всей этой вакханалией, не выдержали и откупорили старые мамины запасы в виде настойки на черноплодной рябине – слабенькой, но вполне годной для поднятия настроения. Читая собственные некрологи, появлявшиеся со скоростью выстрелов из пулемета, Вадим и сам всплакнул: «Ушел сумрачный демон рок-сцены. Мы осиротели навек». Рядом сидел и с трудом сдерживал слезы и Глеб, читая собственные же откровения о смерти брата и их отношениях: «Глеб Самойлов сообщил нам по секрету, что перед смертью они с Вадимом все же успели помириться, и тот ушел в иной мир с любовью в сердце, всех за всё простив». - Ну надо же! – всхлипнул Глеб, вытирая нос рукавом. – Вот тут пишут, что ты мне все простил. А сам исполнительным листом у меня перед носом машешь и какие-то четыре миллиона от меня требуешь, когда вот же синим по желтому накорябано… - Не, да ты только послушай! – перебил его Вадим, толкая брата острым локтем в бок. – «Глеб Самойлов также признался, что авторство большинства песен Агаты было ему только приписано. Вадим так смущался собственного творчества, что предпочитал выдавать его за творчество брата». - Вадик, еще пару часов, и ты у нас гениальнее Леннона станешь, тебе воздвигнут памятник, а тело твое водрузят на место Ленина в мавзолее! – и в шутку схватил брата за талию. - Но-но! – прикрикнул Вадим. – Мне это тело еще самому нужно. Рановато ему в таком-то обмундировании и в мавзолей, - и Вад демонстративно поправил выбивавшийся из лифчика пышный бюст. – Вообще, конечно, зря мы это сделали. Зря ляпнули про смерть. Мама еще ни с кем ни о чем не договорилась, а ты уже обо всем раззвонил РенТВ, вот и результат. - Я раззвонил? – вытаращил глаза Глеб. – А кто меня на ухо науськивал: давай, жги мосты и все такое? - Ну ты же у нас на роль главного интеллектуала в Агате претендовал, чего же поддакнул-то мне тогда? Сказал бы свое веское слово, стукнул бы кулаком по столу. Кто из нас мужик, в конце концов?! - Приехали! Здрасьте, пожалуйста! Значит, я теперь еще и виноват! – заорал Глеб, и в этот самый момент практически одновременно зазвонили домашний телефон и смартфон Вадима. - Ну вот, те некрологи были только началом. Сперва они нас по телефону попытаются достать, а потом и домой придут, - Вадим выдрал телефонный провод из розетки и отключил смартфон. Примерно через час в дверь и правду начали звонить, стучать, кричать в замочную скважину, пытаться просунуть в щель записки. Под окнами собралась небольшая кучка перевозбужденных людей, которые принялись кричать: - Скажите, это правда, что Вадим Самойлов погиб? - В этом тоже я виноват? – насупился Глеб. - Да оба хороши, - махнул рукой Вадик. – Что теперь делать со всем этим – совершенно неясно. - А я знаю, что я сделаю, - Глеб поднялся и принялся шагать по комнате. – Я назад в Москву уеду. - Да, прямо в объятия журналистов с РенТВ. Они тебя уже на выходе из подъезда поймают и утащат к себе в логово, а там будут долго пытать кефиром, брокколи и прочим здоровым образом жизни, пока ты, наконец, не расскажешь им всю правду. - Вадик, а что тогда ты предлагаешь мне сделать?! Давай, подкинь хоть одну здравую мысль, а то такое впечатление, что за последние недели тут мозгами шевелю только я! - То есть, когда я этими мозгами шевелил за тебя 40 лет – это нормально было? Так и надо? А ты две недели ими поработал – и уже все, сушите весла? Только где ты работал-то ими? На кассе в Пятерочке? Или когда от грузчиков меня отбивал? Может, когда прокладки мне покупал или промежность брил?! - Раз у тебя такой никчемный брат, чего же ты мне все в любви-то со сцены постоянно признаешься? Или я для тебя только как автор Агаты существую, вот ты и подлизываешься, чтобы я вдруг снова в суд на тебя не подал за исполнение «Мы под огнем»? - А в каком еще таком качестве хотел бы ты для меня существовать, а?! – завизжала Влада, вскочив с кровати и упирая кулаки в бока. – Если ты только на эту роль и годишься – автор Агаты! Тебе этого мало что ли? Глеб вдруг обессиленно плюхнулся на стул и закрыл лицо ладонями, слабо выдавив только: - Мало. - Так, ну и? – Влада подошла ближе, взяла бледное лицо брата в ладони и подняла его, повернув ближе к свету, лившемуся из окна. - Основной автор Агаты – это безбожно мало… - Ты еще фронтменом был и на басу играл. И этого мало? - Это ничто, Вадик… - А тебе чего еще нужно-то было? Саунд-продюсером стать? Директором группы? Какие еще у тебя такие особые амбиции имелись, которые коварный я помешал тебе реализовать?! - Да я для тебя только как песенный конвейер всегда существовал. И ты лишний раз сейчас это подтвердил, - отмахнулся Глеб, отталкивая руки брата. - Я вообще-то любил тебя. Ты же мой брат. Видно, прав Гребенщиков, не нужно родным братьям работать вместе. - Ни работать, ни жить, ни рождаться на свет! - на одном выдохе протянул Глеб. – Эта глебоманка, Вадик, не тебя прокляла. Она меня прокляла. - Ты это о чем? – насторожился старший, садясь рядом с Глебом и беря его за руку. - Да не могу я так больше существовать! Пока ты мужиком был, у меня еще как-то получалось давить все это в себе. Особенно, когда по разным берегам разошлись и общаться перестали. А теперь вот все по новой, только на новом витке кошмара. Вадик – женщина! Нет, я точно проклят. - Я что-то ничего не понимаю. Шизофазия какая-то. Объясни уже толком, наконец! - А нечего объяснять, Вадик. Ты за столько лет ничего не понял, за эти две недели ничего не понял – так зачем нужны эти объяснения? Как там у Гиппиус: если надо объяснять, то не надо объяснять. Мне, наверное, и вправду в Москву лучше вернуться. Пусть они меня там достают, а ты поживешь пока в покое, получишь паспорт на Агату Рудольфовну, устроишься куда-нибудь покруче склада Пятерочки… найдешь себе классного парня… - Глеб, какой еще классный парень? Если у меня вагина и грудь четвертого размера, это еще не означает, что я буду спать с парнями. Я вообще-то вот здесь внутри, - и Вад ткнул себя пальцем в тот самый многострадальный четвертый размер, - все еще остаюсь тем самым Вадимом. - Но дефлорация все-таки состоялась… - протянул Глеб. - Сам же знаешь, почему я на это пошел… - развел Вад руками. - Только ради этого? – видимо, в голосе Глеба послышалась такая очевидная и полная тоски надежда, что Вадим вздрогнул. - Ты хочешь сказать, что ты…ты… сам пошел на это не только ради дела? - Ох, Вадик, если ты сейчас скажешь мне, что никогда у тебя прежде и мысли подобной не закрадывалось даже, я тебя поколочу. Хотя ты все еще сильнее меня – даже в этом облике. - Мысли о чем? - Что я хочу тебя, дебил! – не выдержал Глеб и заорал, уже не обращая внимания на стук в дверь и гвалт под окнами. – Точнее… я хотел сказать… - и осекся, понимая, что сейчас будет больно. - Хочешь? Ну еще бы. Еще бы ты не хотел такую роскошную телку с такими-то буферами. Такую и я хочу. Говорю же – отымел бы, если бы только знал, как это сделать. - Вибратор купи и отымей. Кончишь со свистом. По-моему, селфцест – закономерное развитие главной романтической линии в твоей жизни. Вадим Самойлов любил только себя и одного себя! - Можно подумать, ты в своей жизни любил кого-то еще, кроме Глеба Самойлова, - фыркнул Вад. – Сотвори ведьма из тебя какую-нибудь Глебетту, сам бы уже вовсю дрочил на самого себя. Скажешь, нет? - Нет, Вадик, - печально покачал головой Глеб. – Даже и тогда я бы продолжал дрочить всего на одного человека – на тебя. - То есть даже если бы сейчас перед тобой стоял я в своем натуральном виде, ничего бы не изменилось? – впервые реально заподозрил что-то неладное чемпион по недогадливости Вадим. - К черту все, - Глеб отвернулся и рухнул лицом в подушку. Молчал несколько минут, все прикидывая, стоит ли признаваться или это будет слишком стыдно, но Вадим за все это время тоже не проронил ни слова, будто бы ждал продолжения и понимал, что торопить брата не нужно. И вот, по-прежнему уткнувшись в подушку, Глеб затараторил. Отчасти так быстро он говорил специально – в тайной надежде, что Вадик половину не разберет, а вторую половину просто не успеет осознать и переварить. Но молчание тоже становилось невыносимым, а потому он говорил, говорил, просто чтобы выговориться. Никому другому он этого не смог бы сказать никогда в жизни. Даже Илье. Даже Бекреву. Даже Вадику образца 2003 года. - Вадик, я все равно уеду в Москву. Скажу тебе это все и уеду. Мне тяжело находиться рядом с тобой, пока ты такой…такая… Впрочем, если бы вернулся к прежнему виду, мне стало бы скорее всего еще тяжелее. Ты думаешь, глупый младший втрескался по уши в эту знойную красотку, которой ты обернулся? Но ты даже не догадываешься, что моей первой мыслью при виде Влады была: «Боже, как на Вадика похожа!» И я вижу в ней тебя, да. В том, как она наклоняет голову, как смеется, щурясь и зачесывая пятерней волосы назад, как сидит всегда, пошло раздвинув ноги по твоей же старой привычке. Как мило смущается и прячет глаза, когда кто-то говорит ей комплименты. Как молниеносно и очень много ест. Как задумчиво курит, задирая голову и выпуская дым в открытую форточку – никогда не встанет или не откроет окно, а всегда только так – вверху открытая форточка, а внизу Вадик задирает голову, и его профиль тонет в дыму… Как умело и лихо пьет алкоголь. Как широко шагает даже на пресловутых шпильках. Как поправляет грудь в узком лифчике – примерно так же ты когда-то поправлял живот в джинсах, которые были тебе явно маловаты. Как читает мне мораль, прожигая насквозь язвительным взглядом. Как истерит из-за сущей ерунды. Как искренне и беспомощно плачет. Как яростно злится. С какой ненавистью смотрит прямо в глаза – да и глаза у нее все те же, твои – карие и натурально сатанинские. Как не стесняется своего тела. Как умеет до одури работать и до одури же упахивать других. Как ленится не в силах голову от подушки оторвать. Как целуется, наконец… Да, Вадик. Для тебя это тогда был всего лишь дурацкий поцелуй на спор на камеру, а для меня – единственный шанс узнать, как это – целовать тебя. - С чего вдруг такие откровения? – послышался хриплый голос Влады. - Не перебивай. Вот закончу и уеду. Буду в Москве отбиваться от прессы в одиночку. Как подготовите с мамой похороны, вызовите меня, приеду, речь какую-нибудь толкну. Чтобы непременно все обрыдались. - О том, как ты счастлив смерти самого наиподлейшего черножопого пидораса на свете? - Ты все-таки форменный идиот, - процедил Глеб. – Ну ты же баба сейчас! Неужели не понимаешь, почему все это было сказано! – Глеб резко поднялся, развернулся к Владе и затряс ее за плечи. – Ты баба! Ну же! Где твои гормоны, психи и истерики? Почему ты опять мыслишь, как тупой мужлан? Может, не нужно было закидывать тебя успокоительными? – и он обратно рухнул лицом в подушку. – Я устал, Вадик. Устал так жить. Это же не жизнь, одна мука сплошная. Ты посмотри, на кого я стал похож. Почему, как думаешь? - Пить тебе надо бросать, - очень тихо и с некоторым беспокойством в голосе произнес Вадим, опуская ладонь младшему на макушку и принимаясь гладить его по примятым волосам. – Вот вылечишься от алкоголизма, побреешься, приведешь себя в божеский вид, и снова будешь готическим принцем. Постаревшим только слегка. - Нет, Вадик. Не будет этого уже больше никогда. Я ведь пытался, но вместо счастья свободы попал в какую-то гнилую западню. Зачем ты распустил Агату? - Глебка, ты ведь и сам знаешь ответ на этот вопрос. Мы уже не могли работать вместе. Мы уже ненавидели друг друга всеми фибрами… - Никогда! – взвился вдруг Глеб. – Ни секунды своей жизни я не ненавидел тебя, - и сжал в кулаках влажную от пота, слез и слюны наволочку. - А суды? Публичные оскорбления? – покачала головой Влада. - Хреновая из тебя баба, Вадик. Ты даже в этом лифчике и с бритым пахом - все равно простой советский радиоинженер. Грубый, бесчувственный, толстокожий и непонятливый. И угораздило же меня родиться именно твоим братом. - Ладно, Глебка, чего ты тут сопли развел, - неуклюже попытался успокоить его Вадим. – Ты серьезно в Москву собрался? Не пошутил? - Я не могу здесь больше оставаться, Вадик. - Но почему? Мы вроде неплохо ладим, да и мама счастлива. На работу устроились, вроде жизнь идет своим чередом. Глеб вдруг опять резко выпрямился, развернулся к брату и, глядя ему прямо в глаза, едва ли не по слогам отчеканил: - Я люблю тебя, Вадик. И это невыносимо. Думал, пройдет за столько лет без тебя. Сам поверил в это. Не прошло. И глебоманка эта, если только она существует, очень здорово облажалась. По крайней мере, по части меня. Если бы все это зависело от одного меня, ты был бы уже расколдован, Вадик… - почти шепотом добавил Глеб. - Глеб… - Вадим, казалось, был совершенно искренне удивлен. - И я не буду ничего объяснять в своем поведении все эти годы. Там и так все понятно! Слепоглухонемым уже понятно. А если ты все еще не догоняешь, то и тем более объяснять не стоит, - в голосе его звучала ядовитая горечь, и он отвернулся и закрыл лицо ладонями. В этот самый момент по закону жанра стоило бы случиться горячему и жаркому поцелую, но Вадим сидел будто приросший к кровати и растерянно водил глазами по комнате. - Я… не знаю, что тебе сказать. Я как-то не думал никогда об этом. Мы же братья, в конце концов, - и протянул ладонь, чтобы снова погладить младшего по голове, но тот интуитивно отстранился и отсел подальше. - Не нужно, Вадик. Ничего нового ты мне сейчас не сказал. Я всегда знал, что я для тебя просто брат и автор Агаты. На этом всё. Знал бы ты, как меня это бесило… - То есть ты поэтому мне все эти сцены закатывал? Из-за этого были все те визги, истерики, вопли, бойкоты и пьянки? Глеб медленно поднялся. Внутри него нарастала волна, которую он уже не сможет сдержать, если останется здесь еще хоть на одну минуту. А тогда мама вернется домой к остывшему трупу одного брата и измазанному в крови – второму. Вадим никогда не любил и не хотел его, это очевидно. Но разве ж он сам в этом виноват? Да и прав он как всегда. Какая уж тут любовь полов между родными братьями. Одна только черная выжигающая мозг и сердце бездна – персональный ад Глеба Самойлова. Уже на пути в прихожую, Глеб развернулся и бросил, не поднимая на Владу глаз: - Я без тебя чуть не сдох за эти десять лет. Но все же не сдох. Выживу и сейчас. Прощай, Вадик, - и дверь за Глебом хлопнула, жалобно звякнув замком.