Не все то золото...

Поплутав немного по коридорам старинного здания, Михаэлю иногда казалось, что он уже здесь проходил и, причем, неоднократно, они, наконец, остановились перед дверью с надписью крупными буквами «11 класс». — Ты боишься? — озорно спросил Гарик. — Нет. То есть да, — судорожно сглотнув, признался Михаэль. «И приспичило родителям сдать меня в этот интернат, побоялись с бабкой родной оставить. Сами в Америку едут работать по контракту на год, а у меня выпускной класс, вот и забздели. А бабке доверия тоже нет. Да и какая она, к едрене фене, бабка — любовника молодого, чуть постарше Гарика, имеет». И Михаэль окинул своего провожатого снизу доверху. «Бабке он тоже понравился бы. А губки у него славные, в книжках о таких только читал, а тут наяву, живьем. А глазки — голубые-голубые, а реснички пушистые и черные, совсем не как у блондинов». Он всегда считал блондинов невзрачными и инфантильными особями. Сам он, понятное дело, как истинный потомок древних греков, имел темный цвет кучерявых волос, почти черных, которые из-за кудряшек стриг очень коротко, и выразительные миндалевидные глаза, как спелые вишни, в обрамлении длиннющих ресниц, как у девушки, и которые так нравились его прежним подружкам. Но у этого представителя бледнокожих брутальность так и перла со всех сторон, создавая изумительный симбиоз мужественности и нежности. Михаэль непроизвольно опустил глаза на выпуклость между ног Гарика. «Если он не подкладывает заячью лапку туда, как Мик Джагер, то у него и там все о’кей, и даже больше». Снова судорожно сглотнув, он поднял взгляд вверх, занявшись разглядыванием лица своего воспитателя. «А локоны золотистого цвета, почти цыплячьего, он их что, красит?, лежат на голове в художественном беспорядке, сразу и не поймешь, то ли так парикмахер задумал, то ли это природное безобразие. Да, бабка бы этот экземпляр мимо себя не пропустила бы. Это точно. Последнего бой-френда она привезла с горнолыжного курорта. Умудрилась же найти в Инсбруке русского жиголо». — И я боюсь, — Гарик вывел Михаэля из задумчивого созерцания своей персоны. — Я этих обалдуев тоже впервые вместе с тобой увижу. И он прислушался к шуму, доносившемуся из-за закрытой двери. — У меня такое внутренне чувство, что в классе учителя или нет, или они его загнобили. Ну, что? Ворвемся, разберемся с рекогносцировкой. Ежели чего, отбиваться вместе будем?! — весело предложил Гарик, берясь за дверную ручку и притягивая к себе Михаэля второй рукой. — Хорошо тебе так говорить, ты вон какой, — и мальчишка снова окинул фигуру Гарика завистливым взглядом. — А я? — А что ты? — спросил тот недоуменно. — Разве у меня сложение, одно вычитание, — разочарованно протянул Михаэль. И он был почти прав, критически оценивая свою фигуру — при росте метр восемьдесят с гаком он весил всего шестьдесят килограммов, одним словом, вес бараний, с таким шибко не поотбиваешься. — Не боись, защищу, — и Гарик ввалился в помещение, втаскивая следом за собой и Михаэля. — Что здесь происходит? Какой у вас урок? — спросил он строгим командирским тоном, быстро окидывая взглядом класс, пытаясь понять, мальчишки одни или с учителем. Одни! — А тебе чего, красавчик, — пробасил верзила с первой парты, поднимаясь в свой немалый двухметровый рост. — Да, мне собственно-то от вас ничего не нужно, просто привел к вам новенького, — и Гарик подтолкнул Михаэля чуть вперед. — Зовут Михаэлем, прошу любить и жаловать. — Новенького, говоришь, а сам-то ты кто? — и верзила, отодвинув Михаэля в сторону, шагнул навстречу Гарику. Класс продолжать шуметь и бесноваться: — Наподдай ему! Эй, новенький, ты откуда? Иди, садись, здесь пустая парта! Не боись, мы не кусаемся! И Михаэль, бочком, бочком просочившись по проходу, уселся на предложенное ему пустое место. «А мебель в классе дорогущая, современная. И класс для пятнадцати мальчишек большой, светлый, с высоченными потолками и изящными модными светильниками. А для изучения иняза на столах наушники индивидуальные лежат в упаковках, как в лингафонных кабинетах. Не соврали отцу насчет интерната. Только какое тут качество обучения? Ведь родичи спят и видят, что я поступлю или в Бауманку, или в МФТИ после школы. Уж больно им хочется меня ученым видеть, как они сами. Академиком!». И Михаэль скривился от своих мыслей. — А ты, красавчик, штаны-то снимай, я тебя прилюдно трахать буду, — продолжал басить верзила, наступая на Гарика. Михаэль отвлекся ровно на секунду, поэтому он даже не понял, что, собственно говоря, произошло. Но Гарик уже сидел верхом на горилле-верзиле, выкручивая тому руку в болевом приеме. Класс ахнул и затих. — Отпусти, придурок! — завопил верзила то ли от страха, то ли от боли почему-то визгливым голосом по-бабьи. — Руку сломаешь! Убью! — И не подумаю. Итак, хочу представиться. Я ваш новый воспитатель и учитель физики по совместительству. Зовут меня Игорь Анатольевич. И трахать вас без смазки и морды быть вам, это я буду и оптом, и в розницу. А с тебя я как раз и начну. И Гарик, рывком приподняв верзилу, сдернул с него штаны, оголяя его задницу на обозрение всему классу. — Не надо, отпусти меня, я больше не буду, — выл верзила, пытаясь вырваться из мертвой хватки Гарика, но тут же начинал скулить от боли. — Надо, Федя, Надо. Трахать я вас буду за малейшую провинность, например, тебя за то, что ты меня на «ты» называешь. — Игорь Николаевич! — Анатольевич. — Игорь Анатольевич, отпустите, пожалуйста, я, правда, больше не буду, — взмолился верзила, еще немного и, казалось, что он пустит слезу. Гарик легко соскочил с него, позволяя подняться, но, вставая так, чтобы в случае чего, снова уложить его на лопатки: — Садись на место, а я продолжу. Верзилу не пришлось уговаривать дважды — он тут же подтянул штаны и мухой метнулся за свою парту. — Итак, трахать я вас буду в самом прямом смысле за неготовность к уроку, за неверное решение задач, причем делать это буду прилюдно при всем классе, на интим даже не надейтесь. Это как учитель. Как воспитатель… За жалобы учителей на вас, за двойки по другим предметам. Так что, готовьте зады. Класс зашумел, зажужжал. — А если мы все готовы будем, можно тебя трахнуть будет? — поинтересовался вихрастый мальчишка с третьей парты. Гарик подошел к нему с грацией хищника, ловко выдернул его из-за парты, похотливо всем улыбнулся. Да так, что у всех мурашки по спине побежали, а каждый волосок на руках встал дыбом. А затем, одним движением расстегнув на мальчишку школьные брюки, сдернул их вниз вместе с трусами. Наклонил его вперед, прижимая животом к парте, и тут же вогнал ему свой палец в зад. — Кажется, у нас кто-то чего-то недопонял! Меня называть только на «вы» и по имени отчеству. — Нет, — верещал мальчишка от позора и унижения. — Да, — спокойно возражал ему Гарик, продолжая свои манипуляции, но уже двумя пальцами. — Ты же этого хотел, мой сладкий, когда хамил мне, — шептал он ему на ухо, но так, чтобы все слышали, с такой похотью в голосе, что у всех непроизвольно набухло в паху, и все увидели, как у несчастного мальчишки тоже встало. А потом Гарик его резко вздернул вверх и, натянув штаны, усадил на место. — С тебя на сегодня хватит, — наклонившись, прошептал он ему на ухо и, прихватив мочку, слегка пососал ее. Мальчишка сидел красный, как рак, — и от ласк Гарика, и от позора, в общем, от всего. — Ну, кто следующий? В классе наступила мертвая тишина. — Тогда продолжим. Какой у вас должен быть урок по расписанию? Верзила на первой парте поднял руку. — Прошу. Только представься, пожалуйста, — разрешил ему ответить Гарик. — Андрей Кузнецов. Урок должен быть английский с Изольдой, — верзила запнулся, видимо, вспоминая отчество учительницы. — С Изольдой Карловной. — Понятно. Изольда Карловна задерживается. Поэтому вместо английского у нас будет сейчас урок физики. Что вы проходили на прошлом занятии?