Оrchard in formalin

Джеймс никогда не искал одобрения. Хер ли его искать, если штамп «одобрено» огромными буквами в зеленой рамочке поставили ещё на свидетельстве о рождении. Прямо поверх фамилии. Поттер. Джеймсу никогда не нужно было ничего доказывать. С него ничего и не спрашивали. От него ничего не ждали. Спасибо работе, проделанной отцом. Все медали получены, зло побеждено, драконы укрощены, принцессы спасены, старцы увековечены. «О боже, он же вылитый Гарри!» Какое, блядь, счастье. Джеймс заебался. Кажется, ещё до рождения. Внимание прилипчивых глазёнок проникало даже через материнскую стенку живота и плаценту. Сын своего героического отца. Внук своих героических деда и бабки. Героические имена. Героическая фамилия. Джеймс — отсылка. Джеймс — копия.

***

Вонючая старая шляпа, надетая на голову, без раздумий выкрикивает Гриффиндор, и Джеймс вот ни разу не удивлен. Не в том, что он зачислен на львиный факультет, а в том, что эта тряпка, которой давно пора полы мыть, и разобраться в нем не попыталась. Овации. Все в восторге. Идет по стопам отца, говорят они. Хер с вами, думает Джеймс. Джеймсу одиннадцать, и он решает подыграть аплодирующим подлизам. Они хотят вовлеченного во всё это красно-желтое дерьмо мальчишку, они получат. Он дает себе пару лет, чтобы убедить всех в том, насколько он соответствует великой фамилии. Вот вам ребяческие проказы. Место в команде, только отстаньте. Любимые всеми взъерошенные волосы, но здесь он ничего не может поделать. Точно, и полные всепоглощающего интереса оленьи глазки, к всеобщему сожалению, не зеленые, но как у матери. «У твоего отца тоже глаза его матери, ах, весь в отца!» Да завалите уже. Удивительно, что никто не ткнул ему палочкой в глаз, чтобы пришлось носить очки. Для стопроцентного сходства. Лучший ловец. Лучший по ЗОТИ. Кубок факультетов. Кубок по квиддичу. Растущая гордость факультета. Ебнешься.

***

Джеймсу тринадцать, когда маска дает первый скол, от которого в дальнейшем разрастется паутина трещин. Ступающий через Большой зал за седым коротышкой младший брат переманивает всё внимание. Альбус не такой, как он, и не такой, как отец. Разница заметна, аж глаза режет, и Джеймс отворачивается. Шляпа кричит Слизерин, а через треснувшую маску выступает черная капля скопившегося внутри Джеймса дерьма. Он не может контролировать направленный на брата взгляд. Сбивчивые аплодисменты, ошарашенные глаза, фурор произведен. И оттого, что произвел его не он сам, уровень желчи подскакивает — незаметно для окружающих, но ощутимо для Джеймса так, что обжигает гортань. Бурлящая лава превращается в арктический лёд, стоит писклявому голосу озвучить другое имя, не менее важное для этого мира. Скорпиус Малфой. Джеймс ждал его. Он не успел определиться с выделенной для этого мальчишки ролью. Повторить историю? Поиграть в дружбу, пока не осточертеет? Джеймс был в предвкушении этого представления, но, оказывается, он опоздал на спектакль. Или не прошёл кастинг. Потому что сын Слизеринского Принца подсаживается к младшему сыну Мальчика-Который-Выжил, и они пожимают руки. Джеймс решает положить хуй.

***

Джеймсу пятнадцать, и у него возникает серьезный вопрос к старухе Макгонагалл: не хочет ли она установить лимит, касаемый количества его родственников на квадратный метр. У преподавателей же назревает встречный вопрос, показалось ли им презрение в карих глазах. Золотой мёд радужки растворяется в черноте, и Джеймс начинает отпускать контроль. Он всё чаще замечает пристальные взгляды, они присматриваются, пытаются найти оправдания, списать всё на обман зрения. Но нет. Веревки лениво выскальзывают из ладоней Джеймса, и он бросает поводья. К черту весь цирк. У них есть дюжина правильных Поттеров-Уизли. Джеймс — ошибка, и он больше не собирается это скрывать.

***

Джеймсу семнадцать, и он откидывается на спинку протертого кожаного дивана в кабинке бара недалеко от Гриммо. Через пальцы пропускаются белоснежные волосы, он с силой сжимает их, насаживая девушку прямо до основания. Алиссия хорошая. Алиссия знать не знает, кто такой Гарри Поттер, и не цепляет зубами член, пока сосет. А ещё её имя классно шипит на языке, и он с удовольствием шепчет его между стонами. Ему не хочется возвращаться домой, где все готовятся к отъезду в Нору. Будь его воля, он бы остался в Лондоне. Не то чтобы здесь ему нравилось до усрачки, просто Нору с её суматошной атмосферой он переносит с ещё большим трудом. Но откровенно посылать родителей Джеймс пока не научился, это тебе не пшиздика Флитвика на хую вертеть. Джеймс подходит к площади. От оргазма мозг превратился в пережеванную вафлю, и его одолевает одно желание — незаметно проскочить наверх, закрыться в комнате и лечь спать. И, конечно же, не успевает он открыть дверь и трансгрессировать, как в него вцепляется Лили, что-то щебеча. Джеймс не вслушивается, но и оттолкнуть не выходит. Никогда не выходило. Лили — дотошная рыба-прилипала и единственная из братьев и сестер, кто слепо и отчаянно не опускает руки в попытках достучаться до Джеймса. Вернее, она вовсе без стука вламывается в его личное пространство со всей своей детско-девчачьей хернёй и упорно игнорирует его как-ты-мне-дорога взгляд. Но, получается, и правда, дорога. Потому что он терпит. Особенно в те моменты, когда она как ни в чем не бывало подсаживается к нему и близнецам в гриффиндорской гостиной, без умолку тараторя о горе домашки, заданной ей на несчастном втором курсе. К Скамандерам у неё особая любовь, возможно, из-за косвенной связи с их матерью — урожденной Лавгут. Джеймс мужественно преодолевает расстояние до лестницы с сестрой на прицепе, и лучше бы он хотя бы послушал прерывающиеся от частых вдохов новости, и тогда бы не встал, как вкопанный, на повороте так, что Лили врезалась в него сзади. Он замирает скорее от неожиданности распростертой перед ним слащавой картины. Долгожданная встреча после двух месяцев разлуки — сколько, блядь, радости-то! Лили, опомнившись, пискляво комментирует то, что Джеймс и так отчетливо видит. Повисшие друг на друге змеиные друзья на переднем плане и давние враги, хотя теперь хер разберешь — на заднем. Малфой-старший странно поглядывает на обнимающуюся парочку, затем на Джеймса и возвращает внимание к нашему герою, отец проделывает то же самое и зачем-то кивает. Что это вообще за кивок? Спасибо, что соизволил прийти до полуночи? Ответный кивок. Не благодарите. Лили одергивает край его куртки, и Джеймс еле удерживается, чтобы не шлёпнуть её по руке. Разгон от умиротворения до предела раздражения за ноль целых три сотых секунды. Все усилия Алиссии коту под хвост. Он даже не знает точно, что выбешивает больше: прикрытые глаза Малфоя-младшего или его острый подбородок, покоящийся на плече Альбуса? А может, руки с тонкими длинными пальцами, сжимающие чужую спину, или волосы, уложенные назад — идеально гладкие, впитывающие теплый свет? Это не пергидрольные сожжённые патлы, которые он держал в кулаке пятнадцать минут назад, это переливающееся жидкое белое золото. У Джеймса каждый раз зудят костяшки оттого, как хочется зарыться в них, и оттого, насколько Малфой-младший вписывается в эту гостиную и в его семью. Как он может по утрам, до того как все проснутся в Норе, часами болтать с его матерью, попивая кофе. Матерью, которая смотрит на Джеймса, как на собранный шкаф из её любимой магловской икеи, только вот она потеряла один из болтиков, и шкаф перекосило. Как жаль, мам. Я тоже не знаю, где его искать. А Скорпиус… Скорпиус выглядит как шанс, который Джеймс когда-то упустил. Проебал с гордо поднятой головой. Остается привыкнуть, выгравировать, выжечь в себе мысль, что оно ему нахер не нужно. Никогда не было нужно и не будет. Он аккуратно отцепляет от себя ладошку Лили, не останавливающую свою болтовню ни на секунду, и, круто развернувшись, взбегает по лестнице. Последний месяц лета в Норе пролетает, как всегда, довольно быстро. Джеймс ставит его на перемотку, просыпая весь день и проводя в соседней деревне всю ночь. Расплата — разочарованный взгляд матери, на которую он неизменно натыкается по возвращении. На неё и ещё одну пару глаз, которую приходится весьма старательно избегать и всё равно чувствовать на спине, разворачиваясь. Раз в неделю Джиневра врывается в его комнату на самом последнем, так называемом, этаже с родительско-воспитательной тирадой и показательным сбором разбросанных вещей. Выступление всегда совпадает с днем стирки. Он молча выслушивает поток ругательств, и всё, на что его хватает — не выругаться в ответ. Да, он согласен, так нельзя, он деспот и неблагодарный сын, да-да, просто дай поспать. Джеймс благодарен матери за то, что ей хватает мудрости не плакать из-за него при отце и что в остальные шесть дней она не лезет. — Джеймс, — мать окликает его прямо перед выходом, — мы выезжаем завтра в девять. Очень лаконичное замечание, подразумевающее под собой: будь добр и притащи своё тело не в шесть утра. Джеймс закатывает глаза, удерживая ручку двери. Знаменитая семья чистокровных магов всё ещё предпочитает передвигаться на машине — оборжаться, от вращающейся в склепе крёстной прабабки, наверное, уже можно аккумулятор зарядить. Джеймс не удосуживает её ответом, но всё же осматривает расположившуюся по-плебейски на ковре компанию вокруг какой-то настольной игры. Никому до него нет дела. Мать, похоже, даже головы и не поднимала. Она передает несколько мелких разноцветных бумажек Альбусу, и тот наигранно смеется, что-то крича про несметные богатства, а Джеймс замечает место соприкосновения бедер младшего брата и рядом сидящего парня. Взглянешь и не скажешь, что этот парень — наследник благородного и древнейшего рода: пижамные штаны, серая чуть великоватая футболка, слишком расслабленная поза, по-домашнему растрепанная прическа. Взглянешь, и хочется выйти за дверь. Что Джеймс и делает. Получается излишне громкий хлопок, даже как-то по-детски обиженно. Выдыхай, Джеймс. Всколыхнувшуюся злобу, лезущую под веки картину — всё выдыхай. Он возвращается в полпервого и в отвратительном настроении. В пустой гостиной брошенная на середине игра и раскиданные диванные подушки, на кухне оставленные кружки с недопитым чаем. Джеймс не может сам себе объяснить порыв, он просто сначала собирает злосчастную игру, укладывая стопки карточек в подходящие по размеру отверстия, расставляет подушки по привычным местам и идет на кухню, подхватывая пять кружек со стола. Отмывание белых стенок керамики от коричневых следов эрл-грея не успокаивает ни разу. Джеймс вычищает их, по локоть в пене моющего средства, уже не видя, что остервенело скребёт жесткой поверхностью губки свои руки. С тыльной стороны ладони, с внутренней, между пальцев, пока не обжигает кожу, и хватается за бортики раковины в безмолвном крике. Выпитый ром горчит на языке, как выступивший яд. Джеймс усмехается мысли, а уголки губ тянет вниз под силой притяжения. Яд у льва? Ну да, как же. Джеймс всматривается в подвешенное над раковиной зеркало — на свой достойный самой последней подворотни вид. Разбитая бровь и рассеченная скула, но у того деревенского имбецила физиономия искорёжена ещё больше. Хогвартс. У нас Вы научитесь превращать крыс в бокалы и отличному хуку правой. Правда, второе не входит в учебную программу. Ох, и как Макгонагалл руки не стерла, настрачивая его матери эти записульки? Однажды даже на три листа. С двух, охуеть, сторон! Всё-таки наработанная за первые годы и развернутая на сто восемьдесят градусов собственными силами репутация умудрялась работать. И всё-таки сейчас придется обратиться к матери за заживляющими чарами, они ему никогда не удавались. Ломать — не строить. Обратиться и выслушать в свой адрес всё, что та думает. Ну, а нефиг было кидать ему в спину свои крайне необходимые комментарии. Он и так помнил о "заветном" отбытии в Хогвартс. Да, конечно, именно поэтому он извелся за весь вечер, мягко сказать, вечеринки в деревенской халупе. И поэтому тот кидающийся неуместными шутками тупица получил ринопластику без смс и регистрации. Пробежавший по Норе смешок, тут же резко стихнувший, отвлекает Джеймса от глубокого самоанализа. Видимо, детки не послушались мамочку и не в постелях. С каждой ступенькой борьба внутри между дальнейшими намерениями набирает обороты. И почему-то привычный метод игнорирования всего происходящего вокруг сдал позиции на старте. Совершенно ублюдское устройство этого горе-жилища заставляет проходить мимо каждой пристроенной комнаты, и Джеймс накладывает на лестницу кратковременное бесшумное заклинание, иначе её нещадный скрип разбудит абсолютно всех. Желтая полоска, вырвавшаяся в коридор из приоткрытой двери, служит для него указателем на источник нарушения сонного царства. Джеймс подходит поближе, подставляясь под тепло света. Рассевшийся не на своей кровати Альбус занимает большую её половину, он водит пальцем по строкам какого-то журнала, читая вслух и, видимо, пытаясь подавить смех. Голос то повышается, то нисходит до шёпота. Брат сидит вполоборота к Джеймсу и не может его видеть, зато поджавший под себя коленки второй жилец комнаты полностью предоставлен изучающему взору стоящего на пороге. Глаза — кристально чистые топазы, впитывающие в себя каждое движение рук, улыбку, смех. То, с какой осторожной нежностью они вглядываются в лицо напротив, считывая эмоции — им, кажется, даже не важно, что тот говорит. Джеймс в который раз подтверждает закравшееся и твёрдо укрепившее свои позиции подозрение. Скорпиус просто светится, как, блядь, зажженный Люмусом Максима. А Джеймсу хочется раздавить этот свет, как букашку. И почему-то посильнее встряхнуть брата. Только его жест точно расценится как небезразличие, которое Джеймс не может себе позволить. Но что, если… Джеймс невзначай поднимает руку, проводит пальцем по саднящей губе, и это движение производит нужный эффект. Скорпиус тухнет, взрывается, как лампочка, будто становится на секунду меньше, сразу выпрямляя спину обратно. Немного вызова в глазах, но на этом всё – молчит, ждет, и это выдает его больше, чем всё остальное разом. У Джеймса внутри раскаленные булыжники, на которые Скорпиус подливает талую воду. И он не удерживается. Губы раскрываются, чтобы беззвучно четко проартикулировать Я знаю, и растягиваются в поистине дьявольской злорадной ухмылке, отражающейся в покрывающемся коркой льда топазовом море.