Оrchard in formalin

Скрытая от маглов часть вокзала Кингс-Кросс встречает своей сбивающей с ног суетой. Тесно, жарко, громко. Джеймс плетется в самом конце делегации Поттеров-Уизли. А ведь сегодня даже никто, наконец-то, не поступает в первый раз, к чему сопровождающий кортеж? Джеймс отпочковался бы от них, как только вышел на платформу, но ему всучили чертову телегу с чемоданами. В принципе, мать утром почти без упреков ликвидировала последствия ночной драки у него на лице, так что имеет право запрягсти его как лошадь. Сложив локти на поручень и вальяжно толкая дышащую на ладан — почему у них всегда всё разваливается — железяку, Джеймс мечтает добраться до нужного вагона, сбагрить вещи Хьюго и Лили и эвакуироваться подальше от слезливых прощаний, но пока остается примерять мишень для пинка на значительно расширивший свои границы зад дяди Рона. Он уже успел заметить макушку Лоркана или Лисандера, заскочившую в поезд через пару вагонов от того, в который загрузились Альбус с его сегодня особенно задумчивым и поникшим другом. О, да... «Скорпиус, что-то случилось?» «Ничего, миссис Поттер» С каждым повтором диалога настроение Джеймса становилось всё лучше и лучше. Знать о своей безнаказанной причастности, развеянной в воздухе власти доставляло удовольствие похлеще оргазма. Он даже пару раз чуть не перехватил взгляд змееныша, но тот сворачивал и утыкался в пол. За его разбитый вид Джеймс отдал бы все очки своего факультета Слизерину, если бы они для него хоть что-то значили.

***

Я знаю. Неозвученная фраза беспрерывно крутится в водовороте мыслей, не дающих провалиться в сон. Скорпиус уже испробовал все возможные положения тела, менял стороны подушки, убирал её, возвращал и смирился. Этой ночью уснуть не выйдет. У него бывали подобные бессонницы в Мэноре. Холодные стены родного поместья подавляюще возвышаются на три-четыре метра в высоту, как гранитные могильные плиты, и назвать это ощущение комфортом не получится при всем усилии позитивного мышления. Скорпиусу нравится его дом и ненавистен одновременно. Именно из-за пронизывающего и пробирающего до костей холода, исходящего от стен, которые не способно прогреть ни одно заклинание. Ни один камин. Иногда стены кричат от переполняющих их воспоминаний. Они видели слишком много и теперь не могут забыть. Изредка, когда Скорпиус лежит среди ночи без сна, он слышит, как Мэнор кровоточит или плачет. Многоликий плач на десятки ладов и интонаций. Скорпиус не знает точно, слышит ли отец навязчивую симфонию боли — они ни разу это не обсуждали, но судя по горящей полоске света под дверью кабинета за полночь и горькому амбре за завтраком, скорее да — слышит. Скорпиус понимает. Ему пришлось понять. Понять, почему отец отказывается переехать, почему мама не выдержала и оставила их задолго до его поступления в Хогвартс. Её не остановили ни материнский инстинкт, ни любовь к мужу, ни даже непримиримая неприязнь к сестре и дому Гринграсс. Она предпочла позор и презрение, душевному истязанию безжалостных стен. Скорпиус не в обиде на неё. Он получает письма, приезжает через Рождество и проводит в родительском доме мамы каждый первый месяц лета. И всё равно её в жизни Скорпиуса больше, чем отца. Дядя Блейз, мистер и миссис Поттер, Тедди, Роза, Альбус… фамильный домовик — все в его жизни участвуют больше, чем отец. Но Скорпиус не в обиде и на него. — Твой отец тебя любит, — говорит Блейз Забини сидящему у него на коленях пятилетнему Скорпиусу, видя, что тот совсем не вовлечён в читаемый на ночь сборник сказок, — очень сильно, нужно только разгрести дела, и он придет. Осталось немного. Совсем чуть-чуть. Уже скоро, Скорпиус. Всего лишь проработать до крышки гроба, и тогда ему простят грехи. Хотя, на самом деле, простить Драко Малфоя осталось только Драко Малфою. И Скорпиус не сомневается ни на секунду, что отец его любит. Постоянные задержки в министерстве и запирания в кабинете — это способы отца жить с воспоминаниями о прошлом. Скорпиус помнит смену эмоций на лице отца, когда рассказывал о его дружбе с мальчиком по имени Альбус Поттер: недоверие сменилось непониманием, подозрением, осмыслением и, наконец, странной благодарностью, будто Скорпиус сделал что-то, что он когда-то не смог, на что не хватило смелости или духа. Скорпиус не затеял это ради отца. Он вообще на удивление по-взрослому оценивал жизнь и не брал на себя лишний груз вины за давние ошибки родителей. Так вышло. Но Скорпиус был рад просто тому, что какая-то частичка отца ожила, пробуждая в нем искорку надежды. Драко поражала чуткость сына, способность к состраданию, к совершенно не свойственной детям и Малфоям в принципе эмпатии. Но когда ты с ранних лет пропускаешь через себя предсмертные мучения незнакомых людей, остается либо свихнуться, либо научиться чувствовать, сопереживать им. Скорпиус откуда-то всегда знал, голоса не желают ему зла. Они хотят показать ему цену безразличия к чужим судьбам, отвратить от дорожки, выложенной из костей и проложенной его родом. Но, несмотря на мрак поместья, в нём бывали и теплые воспоминания, которые разгоняли густую забродившую тоску. Скорпиус бережно хранил их в себе и выпускал на волю, оживляя одним своим присутствием, запуская серебряные фигуры бегать по мраморному холодному полу. Вечера у камина с дядей Блейзом, преподносящим историю магического мира как лучшие приключенческие романы. Игры с двоюродным братом, когда у них гостили бабушка Андромеда с любимым и единственным внуком Тедди — они со Скорпиусом хорошо общаются и в Хогвартсе, но всё же не так тесно, как до вступления кузена в период любовных похождений и одновременно старостат. Мама… Моменты, проведенные с мамой одни из самых дорогих и прозрачных. Астория навсегда будет ассоциироваться с запахом пионов — её любимых цветов. Они уже как десять лет не растут в саду, несмотря на все старания и особую магию домовиков. Скорпиусу кажется, он знает ответ на эту загадку. Он помнит, с какой яростью отец вырывал их после ухода мамы. Драко проводил Асторию со всем благородством лорда и уважающего жену супруга, сдержав все эмоции, позволив действовать только вбитым в подкорку манерам, но стоило зеленому пламени сначала полностью поглотить её, а потом заставить исчезнуть, он отдал приказ домовикам увести Скорпиуса. Сад — место силы мамы. В саду они проводили по несколько часов в день. Скорпиус обожал раскачиваться на плетеных качелях, к которым неизменно ведет любая тропинка меж фруктовых деревьев, и наблюдать за ухаживающей за большими розовыми цветами мамой — неизменно вручную. Кто-то бы сказал, копаться в земле не подобает леди, ещё больше не подобает высокородной чистокровной волшебнице. У Астории было своё мнение на этот счет, отдавать себя полностью процессу — это любовь, а любовь полна истинной магии. Она всегда отдавала всю себя, Скорпиусу, Драко, саду. В итоге от неё ничего не осталось. Сад олицетворяет любовь Астории так, что её можно потрогать, услышать. А ещё сад прекрасно виден из окна в комнате Скорпиуса, позволяя маленькому мальчику с сожалением смотреть на уничтожающего в нем всё живое отца. Вручную. Постепенно сад восстановили, но одна нанесённая рана так и не заросла, оставшись голой черной землей, как шрам. Конечно, Скорпиус продолжает видеть маму несколько раз в год, создавать новые моменты, воспоминания, просто это уже другая женщина. Всё так же любящая его, но с опустошёнными глазами, чуть наполняющимися, только когда она смотрит на сына. Как пытаться набирать воду в треснувший сосуд. Скорпиусу пришлось многое понять. Принимать поступки людей без осуждений. Люди такие, какие есть — не черно-белые, если их разложить на цвета, можно увидеть весь богатый на оттенки спектр. Возможно, как следствие, а может, злосчастное упущение, но при всей своей рассудительности, единственный, в ком Скорпиус не может разобраться — он сам. Собственные мысли словно спутанная в мясо колючая проволока, которая раздирает кожу, если он пытается выбраться. Первая легкая царапина появляется на второй гостевой визит в Нору. Она неглубокая, поверхностная, еле заметная, как непринужденные объятия Альбуса, который, если обнимает, то до хруста. Скорпиус ещё не привыкший к таким проявлениям, сжимает в ответ, насколько позволяет обхват плеч друга. Альбус немного крупнее его и на пару сантиметров выше ростом. Альбус пахнет ванилью от творожной запеканки, как и весь дом, и легкой горчинкой от недавно заваренного кофе. Альбус открытый, добрый и честный во всём, говорит, что думает, в каком бы ни был настроении. Альбус — его первый настоящий друг, которого не хочется отпускать от себя, но приходится, хотя бы чтобы поздороваться с миссис и мистером Поттер. И Скорпиус чувствует, как фантомная ладошка, сгусток магической энергии выходит из него по направлению к отстраняющемуся парню и, не дотянувшись, опускается. Скорпиусу хватает осведомленности, чтобы догадываться об истоке этого чувства, и благоразумия, чтобы не давать ему чёткого определения. Он будто со стороны продолжает наблюдать за собой, не противясь, но со слабой надеждой, что химические реакции на Альбуса не пойдут по нарастающей. Реакциям же абсолютно всё равно, на что там надеется Скорпиус. Порезы увеличиваются в геометрической прогрессии от каждого дня, проведенного рядом. Они не успевают зарастать, а новые шипы режут по живому мясу, сдирая только-только начинающие образовываться свежие корки. Любое прикосновение, взгляд, одно присутствие Альбуса будоражит до микро-землетрясений, словно сердце Скорпиуса — полигон, на котором решили устроить военные испытание. Пару раз он позволяет думать об Альбусе, находясь наедине с самим собой очередной бессонной ночью, и потом стыдится какое-то время смотреть лучшему другу в глаза. Приходится списывать помутнившее рассудок наваждение на банальные физические потребности. Нет же смысла винить себя за то, что являешься человеком? Он ни на что не рассчитывает, ничего не требует. И он безумно благодарен Альбусу за то, что тот ничего не замечает. Скорпиус не осмеливается надеть на себя ярлык. Он не уверен, что влюблен. В книгах, которых он прочел сотни, влюбленные люди ведут себя по-другому: собственнически, эгоистично. Они хотят владеть объектом чувств, заявляют о них, а если страх сильнее, то мечтают заявить. Скорпиусу же достаточно просто быть рядом, и он становится счастливее. Вряд ли кому-то станет лучше, если вскрыть тайную шкатулку, ключ от которой Скорпиус давно выкинул. Он не собирается ставить на кон всё, что имеет, подвергать этой болезни, запертой в нём, словно в ящике Пандоры, Альбуса. Тем более, он представляет последствия. Скорпиус не один раз подумает, прежде чем что-либо сказать, Альбус же не привык церемониться, выдерживать паузы. И, наверное, Скорпиус просто боится именно этой открытой честности, которая, как ни парадоксально, больше всего ему нравится. Альбус всегда говорит правду, которая сравни несущемуся в лоб локомотиву. А Скорпиус как-то не планирует под него бросаться. И потому безмолвно кинутое ему в лицо «Я знаю» натягивает уже свободно овивавшую его колючую проволоку, заставляя колючие иглы снова вонзиться в тело. Голос Альбуса вымещается загнанным немым эхом, отбивающимся от стенок сознания, комната пропадает, оставляя его наедине с гадкой ухмылкой и лукавыми надменными глазами, а сковывающий ступор спасает, чтобы не выдать себя ни одной эмоцией. Силуэт делает шаг назад, позволяя тени проглотить себя, и только тогда присутствие Альбуса вновь врывается в реальность на своё привычное место. Что за нахрен такой? Простите за французский. Скорпиус не любитель брани — возможно, влияние воспитания, но сейчас каждый вопрос в голове содержит нецензурные междометия через слово. Во-первых, как Джеймс может что-то знать, когда вообще-то сам Скорпиус нихрена не знает. Во-вторых, Скорпиус был уверен, что тот не догадывается о его существовании — немаловажное условие, чтобы заявлять подобное. В-третьих, какое ему, блядь, дело? В эту ночь Скорпиус впервые так много думает о старшем брате Альбуса. Конечно, появился весомый такой повод, но ему непривычен сам факт. Ему казалось, что их нейтралитет доведен до строгих, уходящих в бесконечность параллельных линий. Скорпиус относится к нему просто никак. Они никогда не общались. Скорпиус пытается элементарно здороваться на первом курсе, и пара неудачных, скорее случайных приветственных слов слетает с языка при столкновениях в Хогсмиде на третьем, но Джеймс огибает их с Альбусом, как прокаженных, даже не отвлекаясь от своей компании. — Не обращай внимание. Джеймс — паршивая овца в семье, — безапелляционным тоном подводит черту Роза в их обсуждении после очередной такой встречи. Альбус не возражает, а Скорпиус рассуждает о том, что если несоответствие семейному кодексу делает тебя паршивой овцой, тогда то же самое можно сказать и о нём самом. Разница в полтора года, разные факультеты, интересы. Судя по сложившемуся за четыре года впечатлению, Джеймсу нравится угрожать чьей-то жизни бладжером, устраивать несанкционированные вечеринки, драки, привлекать к себе внимание развязным поведением, менять девчонок раз в неделю и принципиально не завязывать галстук. А ещё, похоже, испытывать на прочность миссис Поттер. Джиневра Поттер для Скорпиуса — святая женщина, преисполненная спокойной житейской мудрости. Она встает в пять утра. Зная, что у Скорпиуса проблемы со сном, делает три приглушенных стука в дверь — слишком слабые, чтобы разбудить, но достаточные для мини-сигнала, и спускается на кухню заваривать кофе. И следующие три часа принадлежат только приятным разговорам под расслабленную готовку. Иногда они сидят на крыльце Норы, каждый с кружкой, от которой поднимаются завитки пара, темы плавно перетекают одна в другую, периодически круто поворачивая, когда миссис Поттер вспоминает себя в его годы. У неё был боевой, своевольный нрав, постепенно поутихший под слоем неотложных забот и теплом материнской любви. Ему пришлось усмириться, чтобы своим запалом не разогнать накопленную по крупицам гармонию. Но именно его Скорпиус видит в её медово-карих глазах, направленных на заваливающегося домой под утро Джеймса. Он чувствует себя максимально неловко в эти моменты, лишним и будто кем-то единственным, заставляющим миссис Поттер сдерживаться. Хоть и в последнее верится с трудом. Скорпиус затрудняется описать их отношения, ответ будто нащупывается, но каждый раз ускользает. Однако во взгляде Джиневры прослеживается нечто знакомое: усталость от беспомощного ожидания, словно она просто ждет, когда до сына дойдет самая очевидная вещь, которая ей давно известна. Скорпиус уверен, он смотрит так же на своего отца. Но Джеймс для него слепое пятно. Скорпиус не может прочесть его, как зашифрованные руны — без кода пытаться бесполезно. Поэтому он принимает самую простую и логичную тактику: не лезть, куда не просят. И, видимо, он надеялся на ответную услугу. Думал, между ними заключён некий пакт о взаимной индифферентности. Только где он просчитался? Сомнений и иллюзий на счет предмета знаний Джеймса у него не возникает. Всё просто. Он забылся, привык к непробиваемой близорукости Альбуса и слишком расслабился. Скорпиус пытается проанализировать информацию о Джеймсе Поттере, находящуюся в общем доступе, и не придумывает ни одного варианта дальнейших действий. Абсолютный зияющий ноль. Все представления о людях и предположения разрушаются, стоит сопоставить их с портретом Джеймса. Проходит несколько часов, когда Скорпиус ловит себя на том, что тупо изучает стыки досок на потолке, подсвечиваемом прокравшейся через окошко луной. Волнение от неизвестности, потери контроля улеглось, пропустив вперед приятное умиротворение. Затишье. Скорпиус решает полагаться на выдержку и стойкость, привитые с рождения как обязательные атрибуты будущего лорда. Что бы Джеймс ни придумал для него, он встретит это с благородным равнодушием. Внезапный робкий стук со стороны окна вытягивает его из полудремы. Скорпиус резко поворачивает голову. За мутноватым от влаги стеклом он замечает знакомую белую неподвижную фигурку, и сон, дававший хозяину последний шанс остаться в постели, иначе он сегодня не вернётся, окончательно покидает Скорпиуса. Рама издает предательский скрип, Альбус вторит ему неопределенным звуком, но не просыпается, и Скорпиус впускает фамильного филина. Гамлет аккуратно приземляется на спинку стула и вздергивает головкой, требуя взять письмо из клюва. Он бы покорно просидел на подоконнике до утра, но раз впустили, то будьте добры, заберите свою почту. Но Скорпиус не смог бы ждать, Гамлет мог принести сообщение только от одного отправителя. Он забирает молочный конверт, второй рукой перебирая мягкие перышки за «щёчкой», за что получает профилактический щипок. Гамлет — белоснежный филин отца. Он до боли иронично любил Скорпиуса больше, когда тот был маленьким мальчиком, позволял гладить себя, играться с крыльями, но потом в один момент охладел. Теперь им лучше любоваться издалека. Скорпиус взламывает жирную печать с буквой «М», а Гамлет неестественно, по-совиному поворачивает голову, заглядывая ему в лицо — как вопрос «что случилось?», когда ты стараешься не расплакаться. Скорпиус мог бы уже не читать письмо, знает же, что там. Одно глупое оправдание — желание увидеть папин почерк. «Дорогой Скорпиус! Мне жаль. Утром я не смогу прибыть в Нору, чтобы проводить тебя на Хогвартс-Экспресс. Завтра важный суд, и мне предстоит ещё многое подготовить. С любовью, Папа» Подпись начинает растекаться, и Скорпиус не сразу понимает, что дело в упавшей сверху капле, а с губ срывается смешок от прерывистой еле заметной черточки в слове «Нора». Он ярко представляет дрогнувшую на нём руку и закатившиеся глаза отца. — Кто вообще в здравом уме называет свой дом Нора? — фыркает Драко, трансгрессируя сюда сына в первый раз. Скорпиус не одобряет сквозившего в тоне высокомерия, но умиляется этому ребячеству. Отец так и не привык, иногда пропуская в речи взаимозаменяемые лачуга/пристанище/логово Уизли. Самое гуманное, не без доли сарказма — небоскреб. Гамлет вопросительно ухает. Скорпиус одобрительно кивает и снова приоткрывает окно. Обратное письмо он напишет по прибытии в школу. Филин улетает с чувством выполненного долга. На часах уже пол пятого и небо начинает подсвечиваться предрассветной лазурью. Совсем скоро в дверь постучит миссис Поттер, но в этот раз Скорпиус не реагирует, продолжая лежать в кровати. Не то чтобы он совсем не ожидал такого поворота — Скорпиус пессимистически предусмотрительно в этот раз даже никого не предупреждал о возможном визите. Но ему шестнадцать, и он имеет право расстроиться, потому что соскучился по отцу и теперь не увидит его до Рождества. Иногда быть всепонимающим охеренно выматывает. Жаль не избежать диссонанса у окружающих, когда промениваешь располагающую улыбку на поникшую мину. Он не хочет выставлять напоказ своё настроение, но по-другому не получается. Приходится по-детски отбиваться от, надо отдать должное, тактично тихо интересующейся переменой миссис Поттер. Когда вниз, непременно в последнюю очередь, спускается Джеймс, она переключает внимание на свидетельства драки на лице старшего сына. Ничего нового, разбитая бровь — визитная карточка Джеймса в школе. Скорпиус не удивляется, но его инерционно толкает назад в середину ночи, и обстоятельства умножаются друг на друга, углубляя оттенки трагизма ситуации. И Скорпиус замечает в себе совершенно не свойственное ему раздражение от сегодня особенно наглой физиономии Джеймса. Что там про благородное равнодушие, а? Похоже, план придется пересмотреть.