Оrchard in formalin

Шесть лет спустя у Джеймса язык так и не поворачивается назвать Хогвартс домом. Вторым, первым — не важно. Максимум, на что тянет школа — перевалочная станция. И Джеймс в душе не ебёт, куда с неё отправляться. Стажировка в министерстве? Аморфная перспектива получить должность и просиживать жопу в каморке метр на метр? Оно ему нахрен не упало. Как и, если честно, весь волшебный мир, поросший плесенью. Джеймс задумывается об этом на пятом курсе, когда слышит о важности СОВ в сотый раз на дню. От насупленных рож преподов хочется ржать в голос — каждый уделяет не меньше десяти минут урока расписыванию возлагаемой ответственности за будущее. Ведь если не сдал экзамены, то всё, пиши пропало, жизнь окончена, повезет, если разрешат менять утки в Мунго. Это, блядь, полный бред, к которому невозможно относиться серьезно. У Джеймса такое ощущение, что сечет фишку он один. Да магический мир — долбанная выкопанная песочница на огромном зеленом поле, за её границами бескрайние возможности, а они сидят жопами в песке, натянули вёдра на свои тыквы и нихрена вокруг не видят. «Надену шляпу, пальто, смою себя в унитаз и пойду доебусь до какой-нибудь третьеклашки чихнувшей огнём при маглах» Ну вашу ж мать! Больше заняться нечем? Шизофреническая херь. И она явно не для Джеймса. Он, конечно, рад за других, невидящих в своём образе жизни никакой подставы, но сам на него подписываться не собирается. Единственный в окружении Джеймса, к кому он проявляет нечто похожее на уважение — тетка Грейнджер. Она хотя бы занимается чем-то отдаленно напоминающим настоящее дело — заправляет отделом по взаимоотношениям с маглами, регулируя и выстраивая мосты между мирами на высших уровнях, правда, её сомнительное протестное хобби за всякие права униженных и оскорбленных всё же напрашивается на снисходительную улыбку. Чем бы дитя ни тешилось. А ещё именно у неё в гостях Джеймс однажды находит стопку сразу заинтересовавших его книг — нормальных человеческих учебников. И вот понятие «экономика» звучит гораздо менее припизднуто, чем «прорицание». Джеймс забирает несколько для программ начального курса, прося тётку не рассказывать родителям, и та почему-то без вопросов соглашается. Он осваивает магловскую школьную программу за пятый и шестой годы Хогвартса, проводя бессонные ночи за закрытым бордовым балдахином. Для Джеймса это что-то личное, куда он не пускает никого — Гермиона Грейнджер получила свой вип-пропуск только за золотое молчание. Впрочем, без неё он бы вообще не нашёл эту дорогу, так что напускное пренебрежение можно и опустить. В душе Джеймс благодарен ей. Может, и стоит как-нибудь обронить вслух «спасибо», чего он до сих пор не сделал, видимо, из-за вросшего в хребет сволочизма. И порыв благодарности снова возникает, когда Джеймс находит вложенные буклеты лондонских и пары заграничных университетов в тонкий, но, по утверждению рецензентов, изменивший мир публицистики исторический бестселлер — они это пишут буквально на каждой обложке. Джеймс украдкой рассматривает сложенные гармошкой глянцевые бумажки, разбирая громоздкий чемодан, пробегается глазами по громким названиям: Королевский Лондонский Университет, Голдсмитс, Гарвард. Здания на фото помпезностью вряд ли уступают Хогвартсу. Он запихивает буклеты, бестселлер и ещё пару рандомных книг в узкий проём между матрасом и изголовьем, прикрывает подушкой, а основную часть оставляет в чемодане и пинает его под кровать. Джеймс как раз успевает плюхнуться на покрывало, не снимая ботинок, чтобы предстать перед вошедшими в непринуждённой позе, левитируя над собой всученную наспех записку от какой-то герлы с Пуффендуя. Кажется, он уже трахал её в прошлом году. — Бедный Джеймс. Не успел ступить на порог, как уже липнут оголодавшие девчонки. — Лисандер пошло играет бровями и меняется в лице, когда Джеймс невербальным заклинанием превращает кусок пергамента в пепел. — Ой, прости, нужно было отдать тебе? — Наигранно обеспокоенно интересуется Джеймс. — Меня огрызки не прельщают. — Бесцеремонно усаживаясь на его кровать, Лисандер игриво проводит пальцами по брючине Джеймса чуть ниже колена. — А может, наш Джеймс забраковал мисс Смит из-за цвета волос? Она же в прошлом году была блонди, а, Лоркан? — Была. — Безэмоционально отзывается близнец. — Извращенец, — подытоживает второй. Джеймс, чувствуя нарастающий зуд, сбрасывает чужую руку и поднимается. Он на пару сантиметров выше блондина. В глазах первое предупреждение. Лисандер — хренов провокатор, с ним весело, но быстро заебывает. — Можешь обращаться, когда перепробуешь всех светленьких, достигших возраста согласия. — Лисандер, день, когда я решу обратиться за перепихоном к тебе, станет худшим в твоей жизни. Скамандер подбирает ответочку слишком долго, и Джеймс решает, что тема наконец исчерпана, оставив последнее слово за ним. И блядь… — А что насчет малыша Малфоя? Или он уже занят Альбусом? Неудивительно, что у вас общий фетиш — слишком однообразная цветовая гамма дома. Зрачки Лисандера забегают за поддержкой к брату, но тот покинул чат. — Не зарывайся, — рычит Джеймс. — Первый день. Не рановато ли для проявлений латентного пидорства? Холодный голос Лоркана, уже снявшего мантию, чтобы пройти в ванную, разбивает разгоряченное строптивыми нравами парней напряжение. Он направляется на выход, попутно цепляет за шиворот близнеца и тащит за собой из комнаты. Лисандер поддается, ступая спиной вперед, нахально улыбается и кидает жест «я слежу за тобой». А Джеймс снова задается вопросом — хер ли эти двое забыли на Гриффиндоре? Да и он, собственно, тоже. Несмотря на частичное сходство в характере с Лисандером (которому Джеймс очень посоветовал бы держать язык за зубами, особенно на некоторые темы, особенно с учетом того, что именно этот язык пытался просунуться в рот Джеймса после попойки на пятом курсе), из них Джеймсу больше нравится Лоркан. В основном своим красноречивым немногословием и эффектом, производимым на младшекурсников. Джеймс даже слегка завидует: при всей его ненависти ко всему сущему от него люди не шарахаются. Они могут отворачиваться, смущаться, закатывать глаза, но у них не выступает пот при одном появлении Джеймса. Взгляда Лоркана же хватает, чтобы запугать первоклашек похлеще переевшей хурмы Макгонагалл. Такие либо становятся министрами, либо безносыми маньяками. Тем не менее, пока свой потенциал Лоркан беспечно просирает на сбалансирование придурошности младшего (на пару минут) брата и, к сожалению, теперь ещё и на старостат. У Джеймса четкое подозрение, что, во-первых, решение старухи принято по накурке, а во-вторых, это какой-то изощренный способ контролировать его — внести конфликт интересов в их хулиганское трио. Могла не стараться. Джеймсу и так в этом году до пизды. У него другие планы. Сдать пресловутые экзамены на высший балл, только чтобы ткнуть в них носом отца, который, очевидно, положил на Джеймса большой ржавый болт. Не верили? Так получите, распишитесь. И свалить от них как можно дальше, возможно, на другой континент. От них и всего магического гадюшника. Просто туда, где никто не знает, кто такой Джеймс Поттер. Он оставляет себе одну маленькую забаву, чисто для души. Его личный способ снять стресс, сидящий через стол в Большом зале и светящий белоснежным затылком. Какого хера он сегодня сел к нему спиной? У них и так охуенно мало пересечений в Хогвартсе, так Малфой посмел ещё и одно проебать, спрятавшись, как перепуганная мышь. Не можешь в глаза смотреть, сученыш? Ничего, мы ещё поиграем. Вопреки ожиданиям Джеймса, на следующий день Скорпиус пересаживается обратно на свою сторону с таким видом, будто Джеймс может выкусить. Такой бодрый с утра пораньше, воздушный, кидает улыбки направо и налево. Но Джеймс не ведется на это представление ни на секунду. Детка, ты переигрываешь. Аквамариновые глаза бегают как угорелые по всем углам, лишь бы только не прямо, где могут натолкнуться на Джеймса. Чёрт, почему он не завел себе игрушку раньше? Все публичные выходки, опускания лузеров и в сравнение не идут с тем, когда ты держишь в руках чужое сокровенное. Джеймс не собирается спешить, всласть наслаждаясь изысканной пыткой. Маринуйся, Скорпиус, томись от ожидания, пытаясь предугадать следующий шаг. Я дождусь, пока ты сам приползешь ко мне за приговором. Долго ждать не приходится. Сырой ветер дерзко проникает под воротник спортивной кофты, приводит в чувство. В полёте Джеймс напрочь забывает о существовании всего творящегося на земле, о людях, времени, даже о себе. Есть только выставленная вперед рука, золотая точка и момент. Джемсу претит собственная эйфория, потому что ровно такие же ощущения описывал ему в детстве отец. Джеймс их понимает до опизденения, и поэтому выкинул из своей жизни, лишь иногда позволяя слабость подобрать, когда желание отвлечься совпадает с пустующим тренировочным полем. Сегодня должна была быть тренировка Когтеврана, но вся команда упала с мерзким гриппом прямиком в руки Помфри. Снитч покорно раскрывает мелкие крылья, развалившись на ладони, и Джеймс снова, замахнувшись, со всей силы кидает его в произвольную сторону — не хрен расслабляться, работать! — и пускается на метле следом. Джеймс залетает в команду, как родненький, на первом курсе прям под восхваляющие аплодисменты любителей дрочнуть на повторение истории. И логично, конечно, было бы бросить квиддич, как только начали вскрываться карты, но давайте признаем, в этой школе больше просто нехер делать. Поэтому он переквалифицируется в загонщика. Гораздо веселее и, как оказалось, это отличный способ выплеснуть скопившуюся агрессию. Бладжеры, будто чувствуя силу, слушаются Джеймса. Бита больше подходит его образу. И всё же выстроенная связь со снитчем наотрез отказывается разрушаться, как бы он ни старался её разорвать. Похлеще наркоты. Долбанные гены? На трибуны начинают подсасываться разноцветные точки, весь шарм пропадает, и тренировке приходит конец. Погода — дерьмо, почему вам не сидится по гостиным? Джеймс снижается стремительным широким полукругом через половину поля, игнорируя несколько девчачьих писков — господи, если бы он сделал пике, они бы обоссались от счастья — и выравнивает метлу на курс раздевалок. Он не обращает внимания на рассеянные по бокам фигуры. Кто-то здесь ради него и молчаливо по-сталкерски провожает взглядом — назойливые тупицы, кто-то забрел в поисках уединения — изгои, кто-то думает, что гипнотизирование поля повысит шансы вступления в команду — инфантильные олени. Метлы в руки и пошли тренить! Но одна изначально самая маленькая точка по приближении обретает чертовски знакомые очертания и выносит его на новый уровень ликования, которое Джеймс даже не собирается скрывать. Почти по расписанию. Скорпиус поднимает голову и закрывает разложенную на коленях книгу. Джеймсу кажется, что он улыбается слишком широко. Скорпиусу же явно не весело от слова совсем. Джеймс медленно подлетает и в метрах пяти спрыгивает с метлы, отмечая слабо ощущающийся приятный шлейф, разносящийся ветром. Кое-кто не брезгует магловской парфюмерией. Полноценная улыбка уступает характерной кривой ухмылке с каждым шагом. Пользуясь моментом, Джеймс изучающе пробегается по натянутой как струна фигуре. Он сидит здесь не так давно, но достаточно, чтобы покраснел кончик носа — единственная деталь, говорящая, что Скорпиус — человек, а не фарфоровая статуя. Джеймсу нравится. Аномально белая кожа, утонченные неподвижные черты лица, хрупкая длинная шея, замотанная в шёлковый зеленый шарф, и мёртвый пронзительный взгляд. Взгляд, достойный антилопы, гордо пришедшей на растерзание ко льву. Это даже обезоруживает. Но лишь на секунду. Загнанность идет Скорпиусу. Наверное впервые Джеймс видит в нём образцового представителя того Слизерина, который прописан в легендах. Сплав платины с вкраплениями изумрудов. Изощренная эстетика. Полная противоположность. Джеймс наслаждается зрелищным творением собственных рук, а ведь он пока его и пальцем не тронул. Пока. — Не помню, чтобы ты записывался в ряды моих фанаток, — получается даже по-дружески. Пепельно-пунцовые губы беззвучно приоткрываются, чтобы снова сомкнуться. Давай подбирай челюсть, малыш, я могу быть добрым. — Не помню, чтобы ты записывался в ловцы. Снова. — Не помню, чтобы ты следил за моей профессиональной карьерой. — За выставленным напоказ следить не сложно. Туше. Джеймс усмехается, втягивая скулы. Проглатывает. Как там говорят, на правду не обижаются? Но Скорпиус смотрит со дна ямы, заключенный в кандалы. Толку от победы в словесной перепалке мало. Джеймс вопросительно поднимает брови. Ты начнешь или как? — С меня хватит, — брезгливо шипит Малфой. Воу, Джеймс даже не знал о таких гранях в арсенале. Может, ещё услышит знаменитое малфоевское «Поттер». — Всего пара недель, и уже сдали нервы? Блядь, наверное, надо было всё-таки заготовить небольшую речь на этот случай, но Джеймс думал, что у него будет больше времени. Стадия двусмысленных взглядов, заставляющих Скорпиуса замирать и отодвигаться от Альбуса, по подсчетам должна была продлиться немного дольше. Придется импровизировать. Ну а хули нам. — Просто скажи, что тебе нужно. — Не здесь. Джеймсу оглядываться не нужно, чтобы почувствовать направленные в их сторону любопытные глазенки. Он не кивает. Просто проходит мимо слизеринца к лестнице, ведущей к раздевалке. Скорпиус пойдет за ним, Джеймс уверен. Срать на вытягивающиеся позади шеи и срать на зарождающееся внутри волнение. Последний год в Хогвартсе — уже на всё срать. Джеймс слышит тихо произнесенное за собой Коллопортус, решает не комментировать. Пусть накладывает запирающее, если ему так будет спокойнее. Помещение делится на три части. Первая — голые стены с символичным красно-золотым гобеленом, несколько лавок и доска для стратегических каракулей. Через арочный проём она перетекает в помещение побольше с индивидуальными шкафчиками, и дальше идут душевые. Скорпиус остается стоять возле гобелена, а Джеймс не предлагает ему не стесняться и располагаться. Он вообще ведет себя так, будто Скорпиуса здесь нет. Скидывает с себя потную форму, очищает заклинанием и с полотенцем наперевес уходит в душ. Вода шумно бьет по кафельному полу и, Джеймс надеется, по выдержке слизеринца тоже. Он не спешит, подставляясь под сильный напор и, на самом деле, давая себе время на обдумывание. Хрен знает, что ему нужно. Поиздеваться, посмотреть, как далеко тот сможет зайти, как далеко может зайти он сам? Полотенца здесь, как и в замке, насыщенно бордового цвета с золотой вышивкой по краям — грёбаная концептуальная херота. Джеймс обматывает ею бёдра так, чтобы были видны треугольные косые мышцы живота, и как ни в чем не бывало выходит к — какая прелесть — стоящему на том же месте Скорпиусу. Контрастный прохладный воздух остужает падающие с волос капли, запускает волны мелких мурашек, но Джеймс, наплевав на это, не идет к шкафчикам, а прямо в таком виде прислоняется плечом к арке. — Так ты гей? Ля-по-та, Джеймс, что за беспрецедентная тактичность и второй раз за день! Впрочем, Скорпиус не оценивает, дергается, как от пощёчины, сверлит через расстояние всей комнаты. Ещё впечатайся в эту стену. — Нет. Ну да, я не гей — мне только спросить. Джеймс лениво отталкивается, делая первый шаг. — Значит, встает только на Альбуса? — Он подходит почти вплотную и опирается ладонью на дверь справа, загоняя Скорпиуса в своеобразную ловушку, хоть тому и ничего не стоит выскользнуть. Оставляет выбор. По факту — иллюзию. — Что это — любовь? Скорпиус моргает, сомневается, что-то выискивает, умоляет не заставлять его отвечать. Ему больно? — Что ты хочешь от меня? — Ноль былой бравады в голосе. Неужели так легко сдастся. — Правила просты: ты не лжешь мне, я не говорю правду всем остальным. — Давай, детка, соображай чуточку быстрее. — Не представляю, как отреагирует братишка, узнай он о безответно влюбленном, дрочащем на него по ночам дружке. — Ты настоящий ублюдок, настолько стало скучно? — Наконец-то зло выпаливает Скорпиус, в глазах пылает голубой огонь. — Как не аристократично, но суть ты уловил. Джеймс ехидно улыбается, закусывает губу, довольный тем, как Скорпиус перехватывает это движение. Его белые щеки трогает розоватый румянец, и весь возвращенный обратно уничтожающий взгляд теряет какую-либо убедительность. Картина маслом, конечно. Он, абсолютно голый с еле держащимся на бедрах полотенцем, прижимающий к стене по горло замотанного в черную мантию слизеринца одним желанием того отстраниться. Но Скорпиус рдеет с каждой секундой всё сильнее, а вошедшие в раж опьяненные бесы продолжают нашептывать Джеймсу свою редкостную ахинею. — Можешь рассмотреть, если хочешь. — Джеймс совершенно развязно кивает вниз на обнаженный торс. — Держу пари, до этого ты только тайком косился на мужские тела в общей ванной. Хватай удачу. — Да пошёл ты… — А-а, — Джеймс качает указательным пальцем свободной руки перед чужим лицом и небрежно одергивает шелковый шарф вниз, задевая костяшками на удивление пылающую шею. Скорпиус инстинктивно вжимается в стену ещё сильнее. Смотрит волком, хотя очевидно, что он здесь овечка. — Уговор. Ты не должен лгать, — напоминает Джеймс. — Так как, хочешь? Несколько секунд молчаливого бессмысленно-упорного сопротивления, и Скорпиус — о боже, с вызовом — опускает глаза. Всё так же дерзко, но послушно скользит по шее, линии ключиц, солнечному сплетению, рельефу пресса, подчеркнутого ровным загаром, пока не замирает на дорожке темных волос, уходящих под хлопковую ткань. Рот Джеймса опасно наполняется слюной так, что приходится сглотнуть. И получается охуенно-не-вовремя-громко, потому что Скорпиус, отмерев, машинально ведется на звук, а Джеймс замечает, насколько у того жадно расширены зрачки — радужки не видать. — Понравилось? — Вкрадчивый, абсолютно блядский низкий голос, обычно включающийся, когда он разводит девушек. М-да, Джеймс, чья б корова мычала. Собственная гетеросексуальность, очевидно, курит в сторонке. Скорпиус молчит, и Джемсу хочется вскрыть его, залезть в мозг и посмотреть, что в нем творится. Его снова начинает бесить это нечитаемое защитное забрало — красивое до невозможности. Но Скорпиус хороший мальчик, и он, отвернувшись, но не опуская подбородка, смиренно кивает. А Джеймса прошибает от того, как резко сжался узел внизу живота. Пора заканчивать. Джеймс делает шаг назад в объятия бесцветного гораздо более холодного воздуха, по сравнению с окружавшем его секунду назад. И уже возле шкафчика через плечо кидает: — Будь паинькой, следи за почтой. — За спиной гробовая тишина. — Можешь идти! Пара суетливых шорохов, Алохомора, глухой хлопок. До Джеймса не сразу доходит, что странный звук, тарабанящий по ушам — его непроизвольный смех. Он смотрит на красноречиво оттягивающееся полотенце и запрокидывает голову назад, отчего смех перерастает в зловещий гортанный гогот. Пиздец, приплыли, блядь!