Оrchard in formalin

Родная гостиная встречает немым укором, которого он и заслуживает. Скорпиус задыхается продрогшим воздухом подземелья. Его лихорадит от жара. Кричащие мысли мечутся, разрывая на куски. Экзистенциальный пиздец какой-то. В ванной, слава Мерлину, никого. Скорпиус скручивает кран, отмечая, как сильно дрожат пальцы, и отправляет в лицо порцию холодной воды. Не помогает. Ублюдок. Зачем ему это? Зачем он сам пошёл к Джеймсу? Хотел побыстрее отделаться? Будь паинькой, следи за почтой. Какой почтой — электронной? У Скорпиуса отроду её не было. Его мир застрял в девятнадцатом веке. Скорпиус никогда не чувствовал себя так унижено. Окунутый в грязь, в своё же безволие, в свою главную слабость, в которой даже себе не признается. А Джеймс так легко озвучил её вслух, ткнул лицом — смотри, давай полюбуемся, какой ты недоделанный фрик. Спасибо, Джеймс, низкий поклон. Задний план заполняется невнятными голосами. Нужно брать себя в руки. Скорпиус наспех вытирает влагу белым рукавом рубашки, шумно выдыхает и направляется к двери, которая иронично распахивается, и он сталкивается лоб в лоб с Альбусом. Пожалуйста, только не ты. — Где ты был? — С претензией, но обеспокоенно выдает друг. Падал на дно самоуважения, лёжа на полу в пустом женском туалете. Наверное, такой ответ не подойдет. — Мы с Розой тебя обыскались! Ты пропустил ужин. Последнее для Альбуса вообще из ряда вон. — Спокойно, Ал, — Скорпиус надеется, что улыбка хотя бы похожа на правдоподобную. И как же ему претит врать. — Я плохо себя чувствовал, зашёл к мадам Помфри, но она сказала, что… Скорпиус не успевает договорить, молниеносно получая по лбу. — Скорп, да у тебя жар! Ладонь Альбуса привычно прохладная. Прикосновение заботливое, совсем не как недавнее порывистое, обжёгшее шею. Скорпиус, неожиданно для себя, отшатывается от него, но друг не замечает. — Мы сейчас же идем обратно в лазарет! Пусть посмотрит тебя ещё раз. Когда уже это закончится. — Ал, не надо, у неё там эпидемия гриппа, а я просто переутомился. Тонкая душевная организация. — У тебя-то? — Альбус скептично выгибает бровь. — Ну ладно, но если к утру лучше не станет, ты от меня не отделаешься. — Договорились. И Скорпиус уверен, что это правда — Альбус с него не слезет. Поэтому нужен хороший полноценный сон. Вот только, где его сейчас взять — вопрос не по окладу. Но то ли из-за морального истощения, то ли из-за желания мозга сбежать от всего, его вырубает от легкого удара о подушку. Скорпиус просыпается ещё более разбитым. Туманные картины не спешат растворяться под веками. Туман оказывается плотным молочным паром, скрывающим детали вокруг, есть только нарастающий белый шум, как будто миллионы мелких струй отскакивают от кафеля. И чем он громче, тем яснее проглядывается смуглый силуэт впереди. Скорпиус не двигается, боясь выдать своё присутствие, быть пойманным. Ему страшно, но у него нет сил отвернуться. Он уже знает, что это не Альбус. Волосы не черные — каштановые, взорвавшиеся вихрем, а не опавшие как полагается от влаги, широкие мускулистые плечи, сильные руки, оглаживающие голый торс, окутанный непроницаемой дымкой. И Скорпиус, к ужасу, испытывает совершенно запретное удовольствие. Хочет где-то на периферии, чтобы его заметили, и дрожит от одной этой мысли. И это точно его сон, но он будто не принадлежит Скорпиусу. Бесконтрольно живет своей жизнью, потому что через миг шум оборачивается полным вакуумом, и на него устремляются черные голодные глаза — гораздо ближе, чем он ожидал. Всего в паре дюймов. А туман рассеивается, обнажая ржавую решетку запертой клетки. Классическое утреннее явление под одеялом заставляет зарыться лицом в подушку и взвыть раненым зверем с вырванной глоткой. И идея заглянуть в лазарет, заразиться смертельным гриппом и отказаться от лечения уже не кажется такой бредовой. Сон снится ему ни один раз, ни два. Серьезно, лучше бессонные ночи в Мэноре. Понятно дело, как правило подсознание монтирует бессвязную нарезку из самых ярких впечатлений за период. А Скорпиус не может отрицать, что все его впечатления застряли на определенном человеке. Видеть Джеймса в сюрреалистических кошмарах, видеть его в Большом зале напротив. С замиранием сердца сворачивать за угол на улочках Хогсмида. Скорпиус упускает момент, когда начинает искать его очертания в коридорах. Вроде на всякий случай, но всё же. Он всё чаще заглядывает за головы однокурсников в несчастных попытках перехватить темно-карие глаза. Скорпиус хочет понять, найти ответ. Он ждёт какого-либо знака, как жалкий грешник. Но не происходит ровным счетом ничего. Беспредельное всеобъемлющее звенящее ничего. — Скорп, ты слушаешь? — Развалившийся перед ним на подушке в углу гостиной Альбус призывно треплет его за штанину. — Да. Нет… — честно поправляет себя Скорпиус, — я… — Опять выпал из реальности, — раздается справа, где сидит Роза, по-мальчишески забравшись с ногами на диван. У обоих максимально строгие выражения, и Скорпиус не знает, на кого ему смотреть тяжелее. С одной стороны пронзительные зеленые глаза, а с другой — слишком на кое-кого похожие. — Да что происходит? Ты с самого начала года сам не свой. — Ты же в курсе, что всегда всё можешь нам рассказать. — У нас нет секретов друг от друга. — Поддакивает кузине Альбус. Ещё как есть, Ал. Вагон и маленькая тележка секретов. — Дело в отце, — это тоже правда, не полная, но уводящая друзей со следа, — он с головой ушел в работу, практически не пишет. Я переживаю, давно уже. — Почему ты не говорил? — Потому что, Ал, от разговоров ситуация не поменяется! — Да что ж такое, давай теперь на Альбусе срываться. — Прости… — Нет-нет, имеешь право. Я не должен был наседать. Не имею. Должен был. Потому что ты хороший друг. А я — идиот. Скорпиус кивает. Роза опускает глаза. — Так вот, для особо вовлеченных в беседу, Долгопупс продержал меня в своём душном кабинете полчаса, расписывая всю полезность знаний о травках-муравках в работе аврората и её недооцененность. Я говорю, мне ваш предмет потом не нужен будет, у меня и так расписание под завязку забито. А он, конечно-конечно, я понимаю, но смотри, однажды жабросли… и завел пластинку. И так по кругу. Долбанных полчаса! — Называется «пассивная агрессия». Манипулирует спасением дяди во времена динозавров, перекладывая на тебя должок. Держу пари, он ещё обидится, если не выберешь Травологию в следующем году. Альбус звонко смеется, заражаясь от кузины, а Скорпиуса в момент пробивает током. Держу пари, до этого ты только тайком косился на мужские тела в общей ванной. Держу пари. Что за семейное выражение? По крайней мере, на этот раз ребята спускают Скорпиусу позднее зажигание и весьма натянутый кашляющий смех. — Скорпиус, — Роза зовет его только полным именем, — а ты уже выбрал дисциплины, которые оставишь? Только об этом и думаю. — Нет, экзамены в любом случае надо сдавать на высший балл, а потом уже буду действовать по ситуации. Ну… с Хагритом точно распрощаюсь. Все лица искажаются от неудобного очевидного факта. — Ничего, у него остаются Хьюго, Лили и Люси. Он и не заметит. — Утешает сам себя Альбус, раскрывает дневник, издаёт отчаянный вздох и сразу захлопывает. — Мерлин, зачем столько задают! Мои синяки под глазами уже из Лондона видны. Действительно. У Скорпиуса тоже. Ему кажется, он забыл, как выглядит белый свет, со всей этой каруселью. Элементарная подготовка к экзаменам, повторение прошлых тем, преподаватели нагружают обычной домашней работой, бесконечными эссе, факультативной работой. Явный перебор драматизма с "грядущими и неотвратимыми" СОВ. Нет времени даже, чтобы запустить в себя Авадой. Зато есть время на самоистязания, да, Скорпиус? Разговоры неизбежно крутятся вокруг выбранных профилей, специализаций, профессий. Скорпиус, наверное, даже без свалившихся на голову проблем, особо в них не участвовал бы. Ему просто скучно, нечего сказать. В его будущем нет никакой интриги, вмещающей в себя просторы для амбиций. Скорпиус — единственный наследник своего рода. Его долг — держать марку, жениться, обзавестись следующим Малфоем и преувеличить семейный счет в банке Гринготтс. Студеная изумрудная кровь. Он родился с судьбой, предопределенной от рождения. Малфои — роскошь вне времен, блеск хрусталя, дорогие струящиеся мантии, элегантные платья и точеные мраморные статуи. Малфои — разъедающая изнутри чистота, бегущая по венам, и фамильный склеп, в котором погребены призраки живых и живые мертвецы. Малфои — декаданс магического мира. И всё же отец сделал ему один подарок. Драко отменил традицию брачного обета, дав Скорпиусу выбор. Конечно, с парой условий: он должен жениться до двадцати двух лет и, естественно, она должна быть чистокровной. Как несложно догадаться, радовался Скорпиус недолго. Скорпиусу физически больно заглядывать так далеко, представлять себя в браке с женщиной, верным любящим мужем. Он пробовал примерять роль на однокурсниц, проявляющих к нему интерес, и каждый раз нутро буквально отторгало одну и ту же идеальную картину, как враждебный пересаженный орган. Скорее всего, по истечении времени он просто вернёт ненужный подарок и предоставит отцу найти ту, кто не является ему сколько-то-там-юродной сестрой. У него есть ещё шесть лет до зачитывания приговора. Ну а сейчас Скорпиусу без разницы. Воскресенье — поистине наполненный волшебством день. Волшебство праздности и свободы. Волшебство для всех кроме учеников пятых и седьмых курсов. В Большом зале таких можно определить сходу. Потускневшая кожа, выжатый взгляд, будничная преимущественно помятая одежда, потому что нет времени и сил на банальный уход. Не перепутаешь. Большинство приползающих на воскресный завтрак — тот самый случай. Они не могут позволить себе спать до полудня. Их отдых — поиск литературы, их перекус — эссе на пять страниц. Если к обеду кого-то не досчитались, значит, он уснул в библиотеке носом в старинном фолианте. А ещё воскресенье день почты. Скорпиус с лицом полного разочарования смотрит на стоящую перед ним тарелку с ассорти маринованных — поздоровайся с собратьями, Скорпиус — овощей. Домовые эльфы вообще представляют, для кого готовят? Выдающийся с утра кратковременный запас жизненного энтузиазма закончился пару часов назад, и у него настолько нет сил привередничать и выискивать нормальную еду, что он пододвигает «восхитительнейшее» блюдо поближе. Слух отдаленно улавливает приближающийся знакомый шелест от взмахов крыльев. Скорпиус не поднимает головы, нет смысла. Он получил письмо на прошлой неделе, так что в ближайший месяц можно не надеяться на белоснежное чудо в перьях. Бабушка Нарцисса приглашает их провести Рождество с ней во Франции, и отец поинтересовался его мнением. Скорпиусу абсолютно неважно место, главное, чтобы они провели время вместе, но всё же возможность отличная. Он соскучился по бабушке, последний раз он видел её три года назад. Да и, честно признаться, по атмосфере Мэнора он не так сильно истосковался. Так что да, Скорпиус отправил ответное согласие с припиской в пару абзацев о своих успехах в подготовке к экзаменам. За всеми столами начинает твориться перевозбужденная вакханалия, в тарелки сыплются письма, перья, где-то сами совы. — Я возьму? Альбус, вскрывающий первый из присланной стопки конверт, кивает, и Скорпиус берет новый выпуск «Ежедневного пророка». На страницах всё те же пресловутые статьи и заметки, обозревающие застрявший в стагнации магический мир. Ничего интересного. «Квиддич. ТОП-10. Что вы не знали об Оливере Вуде?» Да всё уже знаем, это десятый топ-десять за год. Ода слаженной работе министерства, немного всплывших подробностей об очередном покушении на Гринготтс. Так, а где же… а вот — интервью очевидцев войны и колдография мистера Поттера на половину листа. В этот раз они взяли древний снимок, похоже, с курса четвертого — здесь Мальчик-который-выжил ещё улыбается, обычно они изображают его либо угрюмо-волевым, либо забитым и испуганным. Скорпиус от нечего делать засматривается. Если прищуриться, чтобы картинка чуть-чуть помутнела, можно разглядеть в этом парне Альбуса. Выделяющиеся глаза, мимика, удлиненные, закрывающие уши волнистые волосы. Сходство фантастическое, хоть и принято утверждать, что внешне на отца больше похож Джеймс. Опять Джеймс. Взгляд мгновенно перекидывается поверх газеты следом за навязчивой мыслью. По Джеймсу вообще не скажешь, что он утруждает себя хотя бы обязательной учебой, не то что дополнительной. Конечно, ему же на всё наплевать. На Джеймсе черная магловская толстовка и въевшаяся маска крутого парня. Из-под натянутого капюшона вырываются стоячие пряди, и он светит своим ровным оскалом, повиснув на плече одного из Скамандеров, держащего в руках известный чудаковатый журнал. Наверное, это странно — смеяться над собственным фамильным детищем, впрочем, второй близнец по другую руку от Джеймса, похоже, солидарен со Скорпиусом, так как полностью безразличен к парочке справа. И, видимо, Джеймс увидел что-то максимально выходящее за рамки адекватности, залившись смехом и попытавшись вырвать бедную «Придиру». Позеры. Шуточная борьба привлекает внимание почти всего гриффиндорского и не только стола. Девушки восторженно поглядывают в их сторону, переговариваются друг с другом на ушко, прикрываясь ладошками. Как будто и так не понятно, о чем вы там шепчетесь. Часть Скорпиуса пытается за волосы оторвать себя от увлекательного зрелища, другая постыдно упивается шансом разглядывать Джеймса без лишних вопросов, затесавшись в толпе глаз. Каждое движение ресниц — снимок, впечатывающийся в подкорку. На каждом Джеймс выглядит как помешательство, повод выпотрошить себя в поиске внезапно появившегося порока сердца, уже забывшего ровный ритм. Мерлин, он понимает тех девушек слишком хорошо. Скорпиус готов провалиться в ад за одно это озарение. За желание поймать искры темно-карих глаз, зная, что он сразу сгорит от них, как стог сухого сена. Но Джеймс не смотрит. Запер Скорпиуса в собственной тюрьме и ушёл, забыл о нём, заставляя узника экономить затхлый воздух и пялиться на безразличную дверь в надежде, что та распахнется. Чего ты добиваешься? Стокгольмского синдрома? Как из засасывающих обреченного путника зыбучих песков, Скорпиуса вытягивает болезненный укол в плечо. Рефлекторно дернув головой, он натыкается на нетерпеливый взгляд школьной совы, судя по виду, познавшей нелегкую жизнь. Она явно намекала на своё присутствие не один раз, прежде чем сорвалась на грубость. Не дожидаясь пока ученик заберет почту, она бросает письмо, одарив его напоследок взглядом способным по строгости составить конкуренцию директрисе. Скорпиус недоуменно провожает птицу и, наконец, сосредотачивает внимание на лежащем на коленях конверте. Без печати, без адресата, без каких-либо опознавательных меток. Под уже стихающий, но ещё дарящий Скорпиусу укрытие от чужого любопытства гул он поднимает уголок и достает сложенный пополам лист. Бумага более плотная, чем сам конверт, и такая же пустая. Осмотр с двух сторон не приносит плодов, и Скорпиус почти уверен в возникшей путанице. Но всё же… Следи за почтой. Скорпиус клянется себе, что это последний раз, поддается, поднимает немигающий взгляд туда, где изжившее себя представление подходит к логичному концу. Джеймс не садится на место, он уже закончил обедать, перед ним как бы изначально был пустой стол. В движениях читаются намерения свалить, пока он перебрасывается фразами с нелепо похихикивающими пуффендуйками, вцепившимися в него. Джеймс со всей любезностью не желающей обидеть фанатов знаменитости отвечает фальшивой улыбкой и уже разворачивается телом к выходу, как вдруг следовавшие за направлением головы расширившиеся зрачки врезаются в Скорпиуса оглушающей лавиной. И в издевательски дрогнувшем уголке губ теперь ноль фальши — только откровенное прямое подтверждение доставленного послания. Одна секунда, растворяющая весь Большой зал за исключением их двоих, и мир снова обрушивается миллионами слишком резких звуков и красок. Оставшаяся часть дня проходит максимально бестолково и в бесполезных попытках увести свои мысли куда-нибудь подальше от небольшого клочка бумаги. С каждым порывом проверить, не появилось ли на нём хоть что-нибудь, Скорпиус чувствует, как падает всё ниже и ниже. А ведь, казалось бы, куда ещё, но собственное достоинство вполне себе легко запрыгнуло в лифт с одной заклинившей кнопкой. За ужином Скорпиус не досчитывается за гриффиндорским столом количества учеников, схожее на число игроков в команде по квиддичу. И он бы не возражал, если бы кто-нибудь его сейчас толкнул так, чтобы остриё вилки проткнуло глазницу, а лучше обе. Только бы не возвращаться в те минуты в раздевалке, куда его бескомпромиссно выкидывает, стоит задеть пустующее место напротив. На этот раз прохлада подземелий не душит. Наоборот, ласкает кожу, приводя в чувство. Скорпиусу даже удается провалиться в историю на страницах взятой в библиотеке книги — обычной, с неодушевленными иллюстрациями. Где мастерский язык слова оживляет героев круче магических чернил. Почти удается, как балансировать на краю бездны. Он один не спит, скрытый за плотным изумрудным балдахином, не пропускающим свет от Люмоса. Доносящиеся сопения потихонечку умиротворяют, придавливают веки, и смысл начинает ускользать, так что Скорпиус закрывает приключенческий роман с ключом в форме сердца на обложке и убирает в сторону, где глумливо лежит норовящий раскрыться по шву лист. С трудом достигнутое равновесие моментально катится к чертям. Скорпиус рывком садится на кровати, подхватывая орудие изощренной пытки, и приближает его практически к носу, чтобы убедиться, что окончательно не свихнулся и что в верхнем углу правда есть контрастные каллиграфические символы. Ванная старост, 23:30. Скорпиус откидывает балдахин, чуть было с грохотом не снеся часы на прикроватной тумбе. Без пятнадцати полночь. Следующие действия совершаются в полном беспамятстве. Он потом их проанализирует и не найдет ни одной адекватной причины, почему он с такой скоростью рванул с места, как заведенный, вытащив из-под кровати Альбуса мантию-невидимку, почему чуть ли не перепрыгивал через ступеньки перемещающихся лестниц, почему сердце так неистово билось, спеша на собственную казнь. Скорпиус не успевает перевести дыхание, добежав до заветной двери на пятом этаже, и, параллельно совершенно необдуманно стягивая мантию, врывается в залитое лунным светом пространство. В ванной никого. Только Скорпиус и слабо ощущающиеся вроде бы знакомые мятно-цитрусовый нотки. Не привыкшие к марш-броскам лёгкие жадно глотают подкрашенный разочарованием воздух, и Скорпиус наваливается спиной на дверь, запрокидывая затылок. Потребность зарыться лицом в ладони и прокричаться острыми когтями скребется по вздымающейся грудной клетке. — Ты опоздал. И Скорпиуса накрывает. Сначала низкий бархатный тембр, а потом глухие отскакивающие эхом от кафеля шаги. Джеймс выходит из-за ширмы — Мерлин, почему он опять полуголый?! — в одних джинсах, не застегнутых на верхнюю пуговицу, и Скорпиус готов спуститься в ад ещё раз. — Я только увидел сообщение и… — Бежал со всех ног, — заканчивает за него Джеймс. Непременно с самой гадкой ухмылкой, на которую способен. Самодовольство прёт из всех щелей, отрезвляюще действуя на Скорпиуса. Лёгкие тоже реанимируются, и он наконец-то перестает походить на загнанного оленя. А теперь, Скорпиус, ответь на вопрос, почему нельзя было забить и остаться в спальне? Точно, тогда завтра же его ждал бы неприятный личный разговор с Альбусом. Да, Скорпиус, ты здесь ради него, ради вашей дружбы, ради статуса кво. Не забывай об этом и не смей во что было ни стало опускать взгляд ниже шеи, на которой всё ещё блестят невысохшие капли. Так, а если бы он пришёл вовремя, что, попал бы на совместные купания с уточками? Скорпиус, как и когда-то, изваянием стоит у двери и ждет, пока тот соизволит озвучить свои можешь-засунуть-их-себе-в-одно-место намерения. А Джеймс, как и когда-то, никуда не торопится. Гриффиндорец обходит ванну и присаживается на бортик, не разрывая зрительного контакта. Молчит, и Скорпиус начинает себя чувствовать неуютно, как облитый краской живой экспонат на светском мероприятии. И вдруг. — Тебе идет магловская одежда. А тебе её отсутствие. Но мы здесь не ради неуместных недокомплиментов. Похоже, неведанная Скорпиусу реакция всё-таки просачивается через толщу напускного спокойствия — иначе объяснить внезапно повеселевшего Джеймса не получается. Но смех звучит как-то совсем недобро и исчезает так же резко. — Так почему Альбус? Спокойствие покрывается уродливыми глубокими трещинами, как дно высохшего озера. — Что в нём такого, что пошатнуло аристократические нравственные устои? Или, может, в них и дело? — Джеймс изучающе наклоняет голову вправо. — Так не хватало любви холодного безэмоционального папаши, что потянуло к первому встречному. А тут под рукой незамысловатый глупенький Альбус. Скорпиус сам не понимает, как за секунду преодолевает расстояние в три метра. Просто оказывается опасно близко, на несколько сантиметров возвышаясь над Джеймсом, умудряющимся даже в таком положении смотреть на него свысока. — Я не верю, что степень твоего кретинизма настолько высока, чтобы всерьез затрагивать тему родителей. — Разума хватает, чтобы проигнорировать первую гнусную провокацию, но на второй случается короткое замыкание. — И не смей так говорить об Альбусе! Ты и в подметки ему не годишься. Он честный, добрый к людям, отзывчивый, он всегда держит своё слово… — Прям, блядь, святой. И как тебе ещё руку молнией не оттяпало, когда ты тянул её к члену, чтобы вздрочнуть на него. — Скорпиус задыхается собственным возмущением, слова застревают в глотке, пока Джеймс отыгрывает достижение духовного просветления. — О, так ты не пробовал? — Джеймс скептически оценивает его с ног до головы, выгибает бровь и прыскает. — Ты вообще дрочишь? — Ты последний, с кем я буду это обсуждать, — сквозь зубы цедит Скорпиус, еле сдерживаясь, чтобы не покрыть Джеймса всем благим матом, который скопился в голове за время в школе, и не дать по наглой роже. — Вообще-то, у нас договор. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Так, блядь, всё. Ни в какие ворота! И Скорпиус взрывается осколочной гранатой. — Нахрен тебя, Поттер! Твой договор, твой шантаж и тебя — всё нахрен! — Скорпиус останавливается на середине пути к выходу, разворачивается, чтобы поднять руки в сдающемся жесте, не замечая, что Джеймс тоже встал и успел отойти на пару шагов от ванны к нему. — Хочешь, давай, растрепи всем! Развесь везде плакаты «Малфой-пидор» или на что там способен твой крошечный мозг. Мне наплевать! Скорпиус толкает дверь и она тут же захлопывается обратно той же силой, что впечатывает его в стену, разворачивая к себе лицом. Скорпиус упрямо вырывается, но Джеймс тяжелее его, устойчивее и физически, и морально, видимо. Он точными движениями сцепляет мечущиеся руки в болезненный захват, прижимая их к груди Скорпиуса. Скорпиус не может разобрать ничего кроме своего сбитого дыхания. Ещё раз пытается скинуть с себя капкан, но не выходит. Он поднимает голову, чтобы хотя бы продолжить протест невербальной схваткой, и млеет от увиденного выражения, моментально прекращая трепыхания. Лицо Джеймса почти полностью скрыто прозрачной тенью, насыщающейся чернотой ближе к линии волос и уходящей градиентом к не соответствующей холодному взгляду улыбке. — А как же святоша Альбус? Тоже насрать, что подумает? — Не твоё уже собачье дело. Альбус чуткий, понимающий. Мы разберемся. Губы Джеймса дергает какой-то тик, и Скорпиус инстинктивно сглатывает от наглядной смены настроения, но не может её истолковать. Мерлин, он вообще не понимает, что творится в этом человеке. — Настолько чуткий, что не замечал твои мучения несколько лет? — Джеймс отступает от него, и Скорпиус чуть ли не падает, выставляя ногу вперед для опоры. — Уверен, да, он сразу срастит, что к чему, примет тебя с щенячьим восторгом, оставив всё как есть. Не станет прокручивать ваши пижамные вечеринки, избегать тебя в общей ванной. Вообще никаких помех, да? — По крайней мере, Альбус никогда, никогда не будет играть чужими чувствами. Он не ты! Скорпиус практически переходит на крик, как Джеймс, до этого отражающий понятие «презрение», вновь вспыхивает интересом, делая шаг вперед. — Ох, и какой же я, по-твоему? — Хочешь знать правду? — Я скажу тебе всю правду, которую ты заслуживаешь. — Ты эгоистичный самовлюбленный мудак, тебе плевать на всех кроме себя, ты не уважаешь чувства близких людей, отталкиваешь, поливаешь их дерьмом. Всем своим видом показываешь, как наслаждаешься выстроенной отчужденностью. Ты уничтожаешь всё, чего касаешься! Но люди не просто так становятся кончеными кретинами. И знаешь что? На самом деле тебя просто корчит от собственного одиночества! Скорпиус вываливает всё на одном дыхании, и у него не остается воздуха. Глубокий вдох, и взгляд приобретает оттенки осмысления ситуации. И почему его так трясет? А Джеймс… Джеймс будто давится услышанным, не пережевывая и не боясь отравиться. И Скорпиус начинает жалеть. Он опускает глаза на впитавшееся в его сознание за один раз тело, на неподвижную грудь и заходящуюся в дрожи свисающую руку. Джеймс это заслужил? Скорпиуса окатывает ледяной водой абсолютно иррациональный страх. Он физически ощущает, как Джеймс уходит отсюда, от него. И что-то внутри Скорпиуса не может, не хочет допустить этого, тянет эфемерную ладошку, чтобы поймать. На самом деле тебя просто корчит от собственного одиночества! Но ведь Скорпиуса тоже. Никогда не быть понятым, принятым. Скорпиус смирился. У него были инструменты. Ему дали их вместе с кодексом манер при рождении. Скорпиус неподвластно, не отдавая себе малейшего отчета, задвинув его в нижний ящик на потом, осторожно вытягивает руку и касается пальцами солнечного сплетения — касается словно раскаленного до бела металла. Либо у него температура ниже нуля, либо Джеймс сейчас прогорит до пепла. Прикосновение чуждое. Ненормальное. И Джеймс наконец-то реагирует — судорожным вздохом, откликающимся в мозгу Скорпиуса поломкой каких-либо причинно-следственных связей. Потому что Джеймс позволяет ему скользнуть кончиками пальцев вверх по рельефу груди к ключицам и поощряет шумным выдохом. — Я не хотел. — Слова проносятся по краю сознания, он даже не узнает свой голос. — Ты всего лишь выполнял условия. И Скорпиус не верит ни на йоту этому спокойному тону, противоречащему рвущемуся наружу, прямо под его пальцы сердцу. Он впервые так близко к кому-то. Настолько недвусмысленно, что бесполезно искать оправдания. Обоим. Но Джеймс всё-таки убирает его руку. Берёт в свою почти нежно и поднимает вверх так, что задирается тонкий рукав, обнажая паутинку вен на запястье. Скорпиус напрочь забывает о сопротивлении, изо всех сил пытаясь наскрести остатки разжиженного мозга. Заглядывает в карие глаза и даже в полумраке обнаруживает в тонкой полоске радужки проглядывающиеся медовые капли. Будто шёл в море по колено и вдруг не почувствовал дна. И берег тоже пропадает в тот момент, как Джеймс ведет носом к его руке и касается прозрачной кожи. Губами, блядь. — И при всём, что ты сказал, думаешь ты обо мне, а не о нём. — Не вопрос. Утверждение. Дыхание холодит влажный след на запястье, пробирая волной мурашек по оголенным нервам к паху. А Скорпиусу даже сказать нечего. Соврать нечего. — Сколько раз ты думал обо мне? Продолжение грязной игры? Ты же послал его, Скорпиус. Да, послал. А потом не смог уйти. — Много. И Джеймс улыбается — как-то вымученно, но не насмешливо, цинично или надменно, а по-настоящему. Кожи снова касается горячее дыхание и запечатывается на ней полными шероховатыми губами. Ещё одна волна, разрушающая внутренности. Мысли — кровавое месиво. Он отдал бы сейчас всё, чтобы заглянуть ещё раз в янтарный мёд, преодолеть непроницаемые барьеры, исследовать мотивы, но у него в распоряжении только те жалкие обрывки информации, что даёт Джеймс, которые никак не складываются. А дальше сумасшествие, от которого, наверное, у Мойр глаза на лоб лезут. Скорпиус пропадает, теряет землю под ногами и находит себя на бортике ванны. С чужими опытными руками на теле — повсюду — и требовательными губами на шее. Джеймс, проникнув под кофту, болезненно сжимает бока, сминает, лепит будто пластилин, останавливая в Скорпиусе все жизнедеятельные процессы. И всё не то. Не то место, время. Не тот человек. Но Скорпиус плавится, не в силах сосредоточиться и на долю секунды, чтобы осмыслить абсурдное до мозга костей положение. Шея сама подставляется под настойчивые головокружительные поцелуи, выгибаясь ещё больше, когда чувствует впившиеся острые зубы. И последовавший сдавленный звук не может принадлежать ему, только вот эхо застревает в собственном горле. — Хочешь, чтобы я остановился? — обжигающий ухо шёпот одновременно с почти невесомой лаской, ползущей по позвонкам. И бёдра, решившие, видимо, не давать слова недееспособному хозяину, берут суверенитет и сильнее прижимают к себе человека между ними. Скорпиус взмаливается, чтобы их ответ засчитали. — Хороший мальчик. Мерлин. Его только что похвалили как принёсшую мячик псину. Ну и пусть. Только поцелуй меня ещё раз. Джеймс обхватывает его за ягодицы, подсаживая чуть выше, и надавливает большими пальцами рядом с тазовыми косточками, от чего ноги послушно раздвигаются, пуская его ещё ближе. Играет как марионеткой, и Скорпиус позволяет. Скорпиусу страшно открывать глаза, рискуя разогнать мираж, и страшно столкнуться со всей реальностью картины. Посмотреть вниз и увидеть, в каком виде он предстает перед этим человеком, посмотреть вверх и увидеть даже тень насмешки во взгляде. Есть только каждая длящаяся целую вечность секунда и расходящиеся по телу ощущения, дающие истинное зрение, как слепому. Запах щекочущих шею волос — холодящий нервы лайм. Он вспоминает, как улавливал точно такой же аромат в Норе, но всё не мог понять, что это. Вкус покорности на языке. Гортанное животное рычание, оседающее на барабанных перепонках и доказывающее, что он здесь не один поехавший. Озноб, смешавшийся в общую лихорадку, что уже не разобрать, чей сильнее по шкале Рихтера. Теснота, сдерживающая сладостный жар в паху, и внезапная вырывающая вздох свобода, сменяющаяся одержимыми уверенными движениями. Властные пальцы на подбородке, поднимающие голову вверх и отдающие негласный категоричный приказ. Смотри на меня. И Скорпиус теряет остатки контроля — по факту ещё с того момента, как он перешагнул злосчастный порог. Или ещё раньше — когда увидел в одиночку парящего над квиддичным полем Джеймса три недели назад. А может, клетка закрылась, когда он пролежал полночи в мыслях об этом человеке. Или он всегда был в ней, но не видел переплетающихся прутьев за непроницаемым молочным туманом. Джеймс, всегда приковывающий к себе внимание одним своим появлением. Джеймс, заставляющий Скорпиуса искать любой предлог, чтобы не смотреть в его сторону. Джеймс, никогда к себе не подпускавший, но всю жизнь маячащий где-то рядом — на затворках сознания, в строках газет, светских беседах, шёпоте слизеринской гостиной. Джеймс, сейчас сводящий его на прямую дорогу в преисподнюю из янтарно-желтого кирпича. Скорпиус никогда этого не узнает — откуда всё началось. И не сможет найти точку отсчета координат, сколько бы ни прокручивал в голове их историю.