Оrchard in formalin

Едкий дым оседает в лёгких, заполняя прогнившие бреши, как пластырь. Джеймс обзаводится пагубной привычкой летом в тёмных лондонских закоулках и тащит за собой в стены Хогвартса в качестве напоминания о другом мире. Ему нравится эта магловская слабость. Среди студентов — маглорожденных или полукровок, конечно же, немалое количество знает о сигаретах, но все они презирают столь паршивое и недостойное развлечение. Они же лучше, они особенные. Такая низость не для них. Да и у волшебников есть свои способы расслабиться, если уж приспичит. Курить чистокровному волшебнику — позор похлеще брака со сквибом. Но Джеймсу не нравится быть зависимым — неважно от элемента какого мира. Поэтому акция протеста случается редко, только когда ему самому захочется. Без трясучки и скрежета зубов. И одинокая Астрономическая башня — идеальное место для выхода. Сдерживаемых зависимостей, эмоций или в окно. Джеймс сидит на не огражденном никакими стеклянными заслонами подоконнике. Клубы дыма вместе с паром пытающего поддерживать нормальную температуру тела раз за разом перебирают истеричные позывы под ребрами и разрезают морозный ночной воздух, который ни разу не освежает, как обещано. Джинсы издевательски топорщатся, заставляя вновь поправить давящую ширинку. Какой-то психодел. С каких пор, Джеймс, ты в первую очередь заботишься о ком-то, а не о себе? Но не насиловать же ему Малфоя, ей богу? Кстати о птичках… Джеймса вообще никогда не волновало, кончат под ним или нет. Хорошо ли им. Пусть получают моральное шлюшское удовлетворение и проваливают. У них громкое имя в списке, у Джеймса — разрядка. А теперь, сильвупле, получите пинок под зад. Двустороннее соглашение. В этом акте оба — всего лишь трофеи. У них — на верхней полке. У Джеймса — среди хлама в кладовке. Система работала без сбоев. Но не в этот раз. Так, какого хрена, Джеймс? Хотел поставить Малфоя на место? Так бесили его невозмутимо-счастливый профиль, не покорёженный фамильным проклятием, его беззаботность или что, в отличие от тебя, он смотрится в этом мире как влитой? Сын героя войны. Сын Пожирателя смерти. Разве не должно быть наоборот? Так бесило одно его существование, что превратилось в одержимость. И ты решил довести его до оргазма. Да, вот это ты показал ему, Джеймс! Вздрочнул в знак уничижения. Будет уроком, ну. Молодец, сто очков Гриффиндору! Дым разворачивается на полпути в глотке и выплёвывается обратно вместе со сбитым кашлем. Видимо, маниакальный смех тоже начинает входить в привычку. Отлично, обрастай ими, как не видящий ничего плохого в своих действиях наркоман. И не забудь занести в перечень мысли о платиновом змееныше. Блядь, эти волосы… Они именно такие наощупь, как он и представлял. Даже лучше. Живой шёлк, ускользающий через пальцы. Веки томно прикрываются, извлекая из бьющегося в конвульсиях разума образы, и Джеймс запихивает их поглубже. Достаточно. Сидеть, не рыпаться, мать вашу! Иначе он запустит сам в себя Обливиэйтом. Не думать о Малфое хотя бы сегодня. Взять перерыв. Такой же, как после прошлого раза в раздевалке. Надеяться, что отпустит, пройдет. Упиваться ежедневным самообманом. Делать вид, что не замечает в Большом зале, хотя чувствует каждой клеткой протухшей плоти его присутствие, его взгляд. Специально лучезарить, как идиот, явно не уважающим себя девкам. Смотри же, мне всё равно! У меня своя жизнь. И я не думаю о тебе почти каждую ночь. Не вспоминаю твоё блядское лицо, раскрасневшееся от возбуждения, во влажных фантазиях. Взять перерыв. Приходить на уроки с опозданием, отсиживаясь где угодно, только чтобы не пересечься с ним в коридорах. И по той же причине пропускать заветные походы в Хогсмид. Взять перерыв, чтобы не забыть, кем является. Взять перерыв, чтобы, так же как и в прошлый раз, сдаться. Вспышка, вылетевшая из палочки, уничтожает шесть прогоревших окурков, подчищая улики. Джеймс, посмотрев на карту, убеждается, что никто рядом и по пути ему не встретится, запихивает сложенный в четыре раза пергамент в широкий карман и, наконец, возвращается в гостиную. Карта Мародёров, между прочим, отличное вложение раннего покладистого поведения Джеймса. Без неё плакали бы все его ночные вылазки. Отец пытался забрать непрошенное наследство ещё на третьем курсе, когда эксцессы с собственностью Хогвартса перевалили через границы дозволенного. Хотя, по мнению Джеймса, ничего выходящего за рамки то и не было. Ну свалился Флитвик-полудурок с — какая неприятность — неустойчивой стопки книг. Ну поправил он немного символику Слизерина — с черными усами и челкой змее даже лучше. Ладно, возможно, подпиленные ножки преподавательского стола — небольшой перебор. Впрочем, раздутые трагедии Гарри Поттер ест на завтрак, так что ничего удивительного. Джеймс просто стал оставлять карту в школе на каникулы. Джеймс бесшумно ступает в комнату, легко находя свою кровать в темноте. Минус прогулок после отбоя — засыпать под храпы четырёх парней. Сейчас, правда, первенство среди раздражителей взято немного другими вещами, но как же его достало это общежитие. Он стягивает с себя одежду, чувствуя, как наваливается усталость, падает на кровать, сразу заворачиваясь в одеяло, и натыкается на два ясных светло-голубых глаза. — Будешь настолько наглеть, в следующий раз сниму пятьдесят очков, — хрипло отчеканивает Лоркан. Какие мы строгие. Джеймс только ухмыляется на угрозу, но Скамандер бесследно стирает это выражение. — И со Слизерина тоже. Отвечать нет даже смысла. Спорить — тем более. Признаться, Лоркан исполняет возложенные обязанности с рвением отъевшегося удава — особо ничего не сделает, но лучше близко не подходить. В итоге весь факультет ходит по струнке ровно, лишь бы лишний раз не нарываться. У Джеймса же сопутствующие близкому кругу привилегии, которыми он злоупотребляет с завидным постоянством. И что-то в прошлые разы вопросов к нему не возникало. Скамандеру нет дела ни до нотаций, ни до установления порядка, ни до кубка факультетов. Джеймс уверен, у сказанного другая подлинная цель. Знакомьтесь, Лоркан Скамандер и верх проявления его дружеской поддержки. Типа он рядом, но плакаться в свою дорогущую мантию не позволит. Джеймса устраивает. Расчётливый ум, оторванность от мира, его глаза, всегда смотрящие будто сквозь, видя все потаённые мысли и вселяя в людей благоговейный ужас. И этот псих ещё собирается освоить легилименцию. Джеймс всерьез порекомендовал бы министерству поставить Скамандера на учет как потенциально опасного волшебника. Но Лоркан — его псих. Они оба ни разу не называли друг друга друзьями вслух, в отличие от раскидывающегося словами направо и налево Лисандера. И в то же время Джеймсу кажется, что, если он будет падать, именно Лоркан без раздумий подаст ему руку. Джеймс просто отворачивается, стараясь скорее провалиться в объятья дурманящей мглы хотя бы на несколько часов. Ты уничтожаешь всё, чего касаешься! Спасибо. Поспал. Чувствую себя прекрасно. Просыпаться с этим ломающимся от надрыва голосом в голове — ещё одна привычка. Альбус чуткий, понимающий. Мы разберемся. Грёбаный Альбус. Гребаное мы, пускающее реакцию по венам до помутнения в глазах. Подаренное кратковременное забвение рассеивается, стоит один раз задеть периферическим зрением светлую макушку, и преследовавшие воспоминания, от которых худо-бедно удавалось отмахиваться, вцепляются в шею, как изголодавшиеся псы. Пускают кровь, жрут его заживо посреди Большого зала на виду у всего Хогвартса, а Джеймс и на помощь позвать не может. Или, если позовет, ему никто не поверит, как в той магловской присказке. И как отделаться от них, когда на каждом углу, в каждом сочетании серебра и изумруда реминисценция Скорпиуса. Закидывающая его обратно в фантасмагорию преломленных образов. В распахнутые глаза из горного хрусталя, смотрящие только на него. В самую глубину. Так, что Джеймс чуть не спускает прямо в штаны, даже не дотронувшись до себя. Так, что Джеймс видит своё отражение и не узнает. А потом остается наблюдать, как хрусталь разлетается вдребезги от наступления закономерного аффекта. У Джеймса всё же получилось. Пусть и таким примитивным способом, но поднять Скорпиуса до небес и со всей силой ебануть о землю. Эквивалент — падение на ледяную плитку, когда Джеймс отпускает его. Подходит к двери, поднимает мантию-невидимку, тщательно вытирает об неё белесые следы вырванного без спроса экстаза и через половину ванной кидает в ошарашенного парня. И, конечно же, выдавливает из себя сочащуюся ложью сардоническую — блядь, ты серьезно на неё поведешься? — ухмылку. Теперь ты такой же поломанный, как я, малыш. Запомни это ощущение. И вроде финита ля комедия. Позабавились и расходимся, да, Джеймс? Впереди последние матчи, экзамены и скатертью покрытая дорожка в другую жизнь. И, может, ещё вон та когтевранка рядом с Виктуар, поглядывающая с первой парты — ботанка, сменившая очки на линзы и поверившая в себя — то, что надо же. Да только мысли все в другом месте. Читать — в беспросветной заднице. В пятнадцати минутах ранее и в трех метрах от кабинета. В окутывающем цветочно-древесном аромате, врезавшемся в мозг одновременно с врезавшейся в грудь ожившей тульпой. Конечно же, Малфой, кто же ещё. Вздрогнувший от инстинктивно обхвативших плечи рук — почти заботливо — и вперивший свои глазёнки, которые ещё не определились удивляться им или пугаться. И Джеймс разве что не скулит, прикусывая себе язык, чтобы не спросить о сетке капилляров на белом полотне вокруг радужки. Даже ничего не может выдать в духе «брысь отсюда». Просто обходит, чтобы разорвать этот контакт. Чтобы сейчас сидеть и чувствовать себя последним ничтожеством. Ты настоящий ублюдок… Да, ты прав, Скорпиус. Как и во всём остальном, за исключением одного. Мне не плевать на близких людей, у меня их просто нет. Близкий человек — тот кто знает тебя настоящего, видит твою душу, всегда рядом. А у Джеймса с этим какой-то проёб по всем фронтам. Отец буквально пропустил первые лет десять жизни Джеймса. Ребенком он только и слышал о забитом расписании, состоящем из мероприятий то в честь одного члена Ордена Феникса, то другого, то в честь левой пятки очередного отличившегося на войне. Иногда Джеймса брали с собой в качестве дополнения, какой-то мини-версии настоящего Гарри Поттера. Разговоры — только о поразительном сходстве и заслугах отца. Заевшие на одном и том же восторженном выражении физиономии. Никто из них ни разу не поинтересовался «Джеймс, как ты?», «Хэй, какие планы, Джеймс?». Но и эта колесница износилась, тогда отец просто запрыгнул в другую, сменив пластинку «вернусь к вечеру» на «вернусь за полночь». Карьерист, хренов. А Мать… Джеймс сам до конца не может разложить эту злость на составляющие. Она ничего плохого-то вроде и не делала. Но и ничего хорошего тоже. Ходить, говорить научила и родила Альбуса, которому досталась более повзрослевшая и мудрая женщина, не позволяющая делать из сына породистую собачонку на выгуле. А на Джеймса перестало хватать времени. Он не может сказать, что она не старалась потом наверстать упущенное. Но Джеймс уже не смог впустить её. Джеймс четко уяснил к семи годам, что до его души никому нет дела. Наверное, так уяснил, что поверил в её отсутствие. Джеймс не плакал. Никогда. Для этого нужно уметь чувствовать. А он полностью пропитан желчью, выжегшей в нём всё человеческое. Ни к кому не испытывать любви, интереса, сопереживания. Джеймс привык. Любое действие — стратегия, все его отношения — взаимовыгодные сотрудничества. Закостеневшая парадигма, которая превращается в крошево, стоит ещё раз заглянуть в бездну, уместившуюся в слегка опухших глазах. Потому что он не обнаружил там то, что ожидал. Любую другую эмоцию — озлобленность, неприязнь, нарочитую пытающуюся оправиться гордость, что угодно, но не долбанное сочувственное понимание! Вперемешку с обидой, но даже близко не в той степени, которая должна быть после того, что он сделал… — Не год, а скукотища. — Заводит своё нытьё Лисандер, успевший вперед всех переодеться после тренировки. — Надеюсь, мы устроим жаркую вечеринку после матча… — Может, для начала разнесём Пуффендуй? — Умоляю, Джеймс. У семицветика уже давно подгорает на тебя. Будь завтра поагрессивнее, и мы напихаем Люпину в кабину столько голов, что поимка снитча этим барсукам уже не поможет. По раздевалке прокатывается одобрительный смешок, льстящий Джеймсу. — Тогда ты не учёл один нюанс, — Джеймс кивает на завязывающего галстук в углу второго Скамандера. — Лоркан, приём. Вечеринка? Староста одаривает обращенных к нему присутствующих уставшим взглядом. — Хер с вами. Но не в Выручай комнате. — Решено! — Лисандер вскакивает под хоровое улюлюканье, тут же оказываясь перед Джеймсом, и притягивает его к своему лицу за висящий на середине груди галстук. — Выведи его из себя! Джеймс в хорошем настроении, но всё же выталкивает приставучего близнеца из личного пространства. Стратег из Лисандера такой же, как соблазнитель — без мыла в любое слабое место. И он дело говорит. Если бы Тедди — какое же уебанское имечко — следил за воротами столько, сколько за Джеймсом на поле, у их команды был бы шанс не слиться в начале турнира. Вечный любитель задвигания праведных речей, а как стал старостой школы, так перешел в разряд профессионалов. До разноцветной головушки всё никак не доходит, что квиддич — спорт, а спорт — травмы, и если кто-то не умеет держаться на метле, то какие к Джеймсу могут быть претензии. Матч разыгрывается как по нотам, выведенным Джеймсом на нервной системе крёстного брата. Каждый раз, как один из Скамандеров устремляется с квоффлом к вражеским воротам, Джеймс отправляет бладжер в путешествие прямиком в очередной жёлтый плащ в поле видимости нерасторопного вратаря, и тот ведется, как щеночек. Вот уж наглядное пособие: меньше переживаний — меньше проблем. Когда счет становится сто семьдесят — десять, пуффендуйский очкарик всё-таки ловит снитч, который, похоже, просто сжалился над командой лузеров. Будет им хоть какое-то утешение. Половина стадиона взрывается криками и аплодисментами совершенно без привязки к факультетам. Среди каждой цветовой группы находятся болельщики обеих команд — разумеется, кроме Гриффиндора, всецело поддерживающего своих. В какофонии четко различаются по очереди скандирующиеся фамилии победивших игроков. А разносящееся по полю «Поттер» облизывает Джеймса влажным шершавым языком, придавая уверенности так, что извечное желание не иметь ничего общего с отцом отдает вожжи самой обычной детской радости. Всего один короткий момент встряхивания пелены, и она, расправившись, снова накрывает Джеймса, стирая искреннюю улыбку. И в следующую секунду он невольно украдкой отыскивает в расплывающейся под ним толпе единственную волнующую его точку. Даже с такого расстояния Джеймс распознает на точеном лице признаки не огорчения за проигрыш Пуффендуя, а Джеймс уверен, Скорпиус болел за них, — то, что он видит, скорее беспокойство. Беспокойство, адресованное точно в его сторону, заново вспарывающее трещавшую по швам завесу и побуждающее покинуть поле в ту же секунду, наплевав на все прощальные ритуалы. Потому что лучше не становится. Становится в разы невыносимее. Терпеть это повисшее молчание. Терпеть самого себя. Джеймс уже перестал смотреться в зеркало, лишь бы не видеть там иссыхающего от ломки наркомана. И доза — Скорпиус. Скорпиус, занимающий все мысли, которые Джеймс отчаянно разгоняет, словно стервятников собравшихся над куском падали. Сложнее всего ночью, когда Джеймс силой заставляет себя вчитываться в страницы учебников, не имеющих ничего общего с хогвартской программой, чтобы отвлечься и игнорировать лежащий под подушкой пустой лист, с которого давно пропала первая и последняя запись. Этот же лист свинцовым грузом лежит в нагрудном кармане в течение дня. Джеймс брал его в руки несколько десятков раз без малейшего понятия, что написать. Он не может этого сделать, пока в конце фразы норовит возникнуть знак вопроса. «Как ты?» «Не хочешь поговорить?» «Почему ты тогда плакал?» Ясен хер, почему, Джеймс. Из-за тебя, обмудок тупой. И, определенно, вам не о чем разговаривать. Ты хотел поиграться? Ну, так игрушка оказалась сломанной, а сломанным игрушкам место в мусорном ведре. Скорпиус ведь даже не трофей. Только вот сломалось нечто другое. Внутри. То, что сдерживало кромсающую его самого силу похлеще обскура. Будто скопившийся яд, который, по идее, не должен был навредить хозяину, просочился и отравляет клетку за клеткой. И Джеймс не знает, как его остановить. Он просто захлебывается в подступающем к горлу токсине, проедающем сквозные дыры, чтобы вытечь наружу, и выталкивает из зоны поражения любого попавшего в неё по своей дурости. Как, например, Маклагген, лёгким движением руки вышвырнутую с его колен. Не обижайся, малышка, но у меня планы выпить смертельную дозу огневиски, который как назло не пробирает даже после третьего стакана. Ощущение, будто с каждым новым глотком манящий горизонт алкогольного умиротворения только отдаляется, а узел перманентного напряжение затягивается всё сильнее. Джеймс полулежит в мягком кресле с бархатной обивкой, запрокинув голову и лениво поглядывая на спускающуюся с пика тусовку. Прилично поддатый Лисандер уже ушёл в нирвану и топчется на столе посреди гостиной, движения извивающегося тела всё чаще попадают мимо ритма электронной музыки, но он ещё умудряется вскидывать волосами ровно в момент взрывающегося припева, так что вполне подходит для предмета залипания. Очередной глоток не обжигает горло, сразу попадая в пустой желудок. Разговоры бегущей строкой влетают в одно ухо и выходят через другое. И даже внезапно оживившийся Лоркан на соседнем кресле не цепляет внимание. Горькое послевкусие на языке и пронизывающие растянутые женским вокалом слова. Нас никогда и нигде не было. Прощай…* Отравляющие мысли настигают головной болью в висках. Той болью, которую не унять ни магией, ни таблетками, он уже пробовал. Только переждать, позволив поразить, сожрать мозг, как вирус. Оставив в распоряжение одни первобытные инстинкты. Голые нужды в моменте. Чтобы клочок бумаги, разделенный всего лишь костями, мышцами, кожей и тонкой тканью от сердца, снова остро стрельнул по нервным окончаниям. И если не сейчас, то никогда. Время за полночь. Джеймс ненадолго покидает гостиную и возвращается на место, чтобы выпить ещё один стакан, который теперь подрагивает, когда он подносит его к губам. Музыка приглушилась, выпуская на передний план расхлябанные голоса, которые врываются в сознание по щелчку. — Проблема в том, что Макгонагалл никто не трахает! Блядь, как бомбардой в голову. Но хотя бы незамысловатый контекст понятен без объяснений. Лисандера зигзагами ведет в его сторону, и Джеймс на всякий случай приосанивается, не спуская глаз с опасно плескающейся в стакане янтарной жидкости. — Так, может, возьмёшь на себя избавление Хогвартса от её неудовлетворенной рожи. Ещё один большой глоток. — Ты, Джеймс, не особо уступаешь ей в последнее время. — Вкрадчиво произносит Скамандер, наклонившись к уху, и внезапно вообще не грациозно заваливается на Джеймса. — Может, я избавлю тебя? — Лучше избавь меня от своей персоны. Джеймс практически скидывает Лисандера на пол, и тот виртуозно даже умудряется не пролить драгоценное пойло. Немногочисленные выжившие заходятся в пьяном угаре, пока блондин устраивает очередное представление, а Джеймс пользуясь моментом направляется к выходу. Можно было бы сказать, незаметно, но черная дыра, прожигаемая на спине, ощущается слишком четко. Когда Джеймс доходит до Астрономической башни, до назначенного времени остаётся совсем немного. Как раз на одну сигарету и на несколько глубоких вдохов, чтобы проветрить голову. Джеймс слышит ровный шорох меланхоличных шагов, и сначала ему кажется, что это проследовавший за ним Лоркан, но фигура замирает на последней ступеньке, отбрасывая узнаваемую тень. Точно не Лоркан. И Джеймса начинает нехило потряхивать. Он вцепляется в подоконник до побелевших костяшек, но дрожь не унимается. Первое, что бросается в глаза — Скорпиус опять не в школьной форме. Темные джинсы, белая футболка и черный бомбер требуют поскорее пустить ещё одну порцию никотина в лёгкие. Переливающиеся перламутром волосы внушительным объемом подняты вверх с парой выбившихся прядей, падающих на лоб. И если это не плоды подготовки к их «свиданию», то у слизеринца просто дар выглядеть шикарно в любое время дня и ночи. Скорпиус осматривает всю комнату, прежде чем, наконец, останавливается на Джеймсе с почти осязаемой тоской. Тонкий нос машинально морщится, когда он замечает сигарету. — Ты куришь. — Звучит как подтверждение добивающего факта. Ты ещё и куришь. А Джеймс радуется заданной теме, как возможности спихнуть бурлящие эмоции на раздражение. — Представь себе. — Получается достаточно язвительно, и Скорпиус закатывает глаза. — Что, такая магловская дрянь недостойна общества особы голубых кровей? — Ты тоже чистокровный, Джеймс. — От отзеркаленного саркастичного тона, наложенного на собственное имя, становится не по себе. И Скорпиус, видимо, тоже это почувствовал, но прикрыл помутнение колючей полуулыбкой. Где-то Джеймс такое уже видел. — От того, что ты не хочешь являться частью этого мира, ты не перестанешь быть ею. Это уже интересно. — Какой проницательный. — Джеймс глубоко затягивается. — Неужели так заметно? — Представь себе. — Очередное столкновение. Выведенный в воздухе круг тлеющим огоньком. Продолжай. — У тебя разве что на лбу не написано «можете подавиться». Презираешь наши законы, традиции, так будто… Скорпиус осекается, перемещается из комнаты куда-то далеко, в себя — так, что взгляд становится стеклянным. — Будто что? — Рявкает Джеймс, возвращая его обратно. — … не собираешься здесь задерживаться. Слова со звоном достигают дна пропасти в груди, и Джеймс бы засмеялся, если бы был уверен, что выйдет естественно. Если бы Скорпиус сейчас не походил на узнавшего ответы на все вопросы вселенной человека, которому эти знания мясорубкой перемалывают кости. Откуда столько драматизма? Джеймс придерживает зубами коричневый фильтр, делает три размеренных хлопка — слишком театрально, и Скорпиус вздрагивает в такт каждому. — И пятьдесят очков Слизерину приносит Скорпиус Малфой! — Под фарфоровой кожей отчетливо прорисовываются желваки. — Брось, только не говори, что ты уже настроил планов из-за одного ничего не значащего инцидента в ванной. И Скорпиуса заливает такой нежный румянец, что приходит очередь Джеймса для прозрений, пробирающих до ломоты в суставах, до порыва подойти вплотную, коснуться запомнившейся до малейшего изгиба ложбинки за ухом, будто предназначенной для его ладони. Прошептать в нетронутые губы, вкуса которых он боится до смерти. Ведь они и есть смерть. Смерть всего, что Джеймс выстраивал долгие годы. Потому что, как только Джеймс их коснётся, всё превратится в руины. Прошептать в обращенное лицо, так чтобы касаться дыханием. Прошептать «я же вру». Но уговор ни под одним пунктом не подразумевал честность самого Джеймса. А алкоголь словно науськивает развязанный язык нести всё, что взбредает в голову. — Боже, Малфой… — пальцы сами тянутся за ещё одной сигаретой, поджигают, — и это я самонадеянный? Ты возомнил, что жалкая дрочка, ещё и односторонняя, произвела на меня впечатление? У меня очередь таких, как ты, у спальни. — Пиздеж чистой воды. А подбородок Скорпиуса вздергивается всё выше с каждой колючей фразой, но взгляда не отводит. — Так, чтоб ты знал, мне нравятся аппетитные формы. — Двойной пиздеж. — И поверь, у Скарлет Маклагген и задница сочнее, и рот рабочий. Да, та самая Скарлет, которую ты, Джеймс, буквально вытолкнул из своего личного пространства час назад. Даже в синеве полумрака видны алые пятна, расходящиеся по скулам слизеринца на изящную шею. Джеймс физически ощущает потребность дотронуться до каждого очага живого пламени под прозрачной гладкой кожей, и он сжимает уже обеими руками остывший подоконник ещё сильнее. Блядь, скажи что-нибудь. Да хоть влепи мне по роже, только не стой, как ебучий столб, с этим рентгеновским взглядом. Ты ничего во мне не найдешь. Он же не сказал это вслух? Скорпиус срывается с места, сокращая расстояние, и Джеймс рефлекторно встает навстречу на всякий случай, если тот всё-таки надумал ему врезать. Но Скорпиус останавливается в нескольких дюймах, обнажая ошибку в расчетах Джеймса. А именно, позволить Скорпиусу подойти вплотную, потому что от его запаха ведет хлеще, чем от огневиски, которое, похоже, пробудило в Джеймсе скрытые способности парфюмера. Теперь он четко слышит ноты — яркие пионы, немного цедры с подложкой из кардамона и кедра. Джеймс сразу начинает ненавидеть эти цветы. И жадно вдыхает словно первый распознанный аромат после излечения от врожденной аносмии. — Я не верю тебе. И правильно. Джеймс будто со стороны наблюдает, как его ладонь поднимается и зарывается в перламутр, притягивая парня к себе и задирая голову. И Скорпиус моментально хватается за полы его косухи, как утопающий. — Напрасно. В аквамариновых глазах отблеском мелькает испуг, сразу сменяясь разгорающимся протестом, и прежде чем Скорпиус выдаст что-нибудь охеренно бесящее, Джеймс наклоняется навстречу своей смерти. У смерти привкус горечи собственных губ. Джеймс стонет первым — воет от разочарования из-за отвратительных оттенков жженого табака и алкоголя, перебивающих всё остальное, не дающих почувствовать настоящий вкус. Он зарекается курить, если допустить возможность в дальнейшем ещё хоть раз поцеловать Скорпиуса. Не так, как сейчас. Происходящее, от которого ртуть закипает в венах, даже с натяжкой не назвать поцелуем. Скорее проигранным ещё до начала боем. У Джеймса ни оружия за поясом, ни аргументов для переговоров. И вступление на поле битвы означает неминуемый конец. Поэтому он искусывает мягкие раскрывающиеся навстречу губы, почти что до крови, не зализывая травмы. Жесточайшим образом дразнит их обоих, распаляя неудовлетворенность до катастрофических масштабов. Воспаленный рассудок, к слову, отмечает абсолютно охуевшую смелость, проснувшуюся в Малфое. Ледяные пальцы без спроса вовсю гуляют под кофтой, вышивая шрамами узоры на коже. И за одну масляной дорожкой бегущую к пороховым бочкам мысль, что они должны там остаться навсегда, Джеймсу хочется самому прописать себе по морде. Джеймс ведет губами до угла нижней челюсти, вонзается зубами в сладкий изгиб и ныряет в источник ненавистного аромата. Блядь, обязательно выливать таз одеколона на шею? Слишком много всего. Перенасыщение, пробивающее до атомов, одновременно с пульсациями боли, расходящимися по телу от лопаток. — Прости, — совершенно не в тему бросает Скорпиус с ошалевшим расфокусированным взглядом, и до Джеймса поздним рейсом доходит, что его только что нехило приложили об стену. А в следующий момент подогретый градусом мозг фиксирует лязгающие звуки возни ниже пояса — абсолютный повод усомниться в собственных глазах. Настолько невозможная чертовщина, что единственное разумное объяснение в том, что он поймал белку и сейчас на самом деле балансирует на подоконнике в пустой башне, а не тупо разглядывает остервенело борющегося с его ширинкой Скорпиуса. И в данный момент разъезжается его психика, а не молния на джинсах. Только вот в списке заслуг огневиски отсутствуют галлюцинации. К сожалению. Потому что лучше бы это был нефиговый приход, чем действительность, в которой Джеймс видит себя обезоруженным и беспомощным в отражении полных решимости глаз, вонзающихся иглами и перепрошивающих все заводские настройки. Джеймс даже не может ничего сказать, только на периферии трепыхаются отрывки какого-то оброненного ранее бреда. Маклагген…сочнее… и рот рабочий. И в заполонивших всю радужку зрачках прочитывается такой напрашивающийся ответ. Задело. Но он же не собирается… И прежде чем предположение созреет, Скорпиус опускается перед Джеймсом на колени. Вообще, блядь, не смешно уже! Джеймс автоматически оседает, пытается поднять Скорпиуса за плечи, чтобы остановить этот гротескный пиздец, пока не поздно. Пока точка невозврата не разошлась жирной не выводимой никакими растворителями кляксой. Но он сразу натыкается на отпор, чуть ли не кричащий безумием. Скорпиусу это нужно. Он хочет. И Джеймсу просто нечего противопоставить. Джеймс не знает, задумал Скорпиус это заранее или ёбнулся с ним за компанию в процессе. Возбуждение возрастает по экспоненте, заставляя запрокинуть голову от одного касания кончиков пальцев, подцепляющих тугую резинку. Джеймс зажмуривается, будто перед ним не Малфой, а воскресший Василиск собственной персоной. Сердце колотится, перегоняя раскаленную жижу, и резко останавливается вместе с шершавым ощущением спущенного белья, вырывающим прерывистый вздох, а потом заводится, как необъезженный мустанг, когда напряжение обхватывает идеальным прохладным кольцом. Смотреть нет сил. Дышать тоже. Его накрывает влажным жаром. И Джеймс готов взывать даже к ебучему Мерлину, только бы умереть в ту же секунду. Потому что он не сможет это забыть. Все прошлые связи, предыдущие разы с пыхтящими над его пахом девками дружным строем идут нахер. Затмеваются единственным именем и сладострастной мелодией, отплясывающей на барабанных перепонках. Чистая пытка, длящаяся несколько растянутых до бесконечности минут. Джеймс не выдерживает электрических разрядов, сотрясающих нутро, и ловит, наверное, первый в жизни столь оглушительный оргазм под сопровождающий грохот обрушения от атомного взрыва. И, наконец-то, опускает взгляд на материализующегося перед ним Скорпиуса с полураскрытыми опухшими губами, по которым так хочется провести большим пальцем и накрыть своими. Ответить чем-нибудь реабилитирующим его позицию, но язык намертво прирос к нёбу, а руки канатами свисают по швам, как после тройной подряд тренировки. Всё, на что хватает Джеймса — тупо поддерживать стену на подгибающихся коленях, пока подсвечивающийся силуэт не растворяется во мраке за арочным проёмом. И раз за разом проматывать в черепной коробке осипший пониженный голос, прозвучавший напоследок — совсем близко, на фоне умопомрачительно и несправедливо ясных глаз. От самого себя не сбежишь. — Даже на другой континент, — шёпотом добавляет Джеймс, осев на мерзлый пол опустевшей Астрономической башни.