Страшный звук, заполоняющий всё вокруг

***

Они перемещаются в квартире мимо друг друга, как чужие, осторожно, чтобы не оказаться слишком близко или чтобы не было слишком много зрительного контакта. Целые дни проходят, когда они даже не смотрят друг на друга; это слишком больно. Такое чувство, что они больше похожи на знакомых, чем на соседей по квартире, обмениваясь только самыми короткими приветствиями. Джон больше не заваривает чай для Шерлока. Изолировавшись, они обмениваются лишь редкими свинцовыми, тяжёлыми взглядами через комнату, полными невысказанных слов, которые не могут быть произнесены. Но Джон, вероятно, изолировал себя больше, чем Шерлок, просто из-за постоянной боли. Он не привык всё время испытывать боль и не уверен, что долго сможет её выносить. Джон проводит всё больше и больше времени в своей старой комнате, прячась среди собирающейся пыли и собственного чувства изоляции. Он чувствует на себе взгляд Шерлока всякий раз, когда они находятся в одной комнате, словно тяжесть давит на кожу, заставляя её покалывать и зудеть. Шерлок провожает его взглядом, даже когда Джон не оборачивается. Он не может этого вынести, так же как не может вынести, как сильно тоскует по Шерлоку. У Джона постоянно болит голова, и ничто из того, что он делает, не оказывает на неё никакого воздействия. Он провёл несколько дней, глотая парацетамол, как конфеты, прежде чем сдаться перед лицом того, насколько плохо всё это может закончиться, докторская часть его мозга кричала на него о повреждении печени(1). Он попробовал одно или два более сильных лекарства, и ни одно из них не сработало, поэтому он просто страдает от этого. Он проводит много времени в постели с рукой, одеялом или подушкой на глазах, пытаясь успокоить ауру, пытаясь заглушить боль. Он засыпает, когда его тело позволяет ему это сделать, но сон никогда не длится долго, это никогда не бывает хорошим сном, только позволяя ему немного скоротать время, пока боль снова его не разбудит. Он избегает Шерлока, потому что тоскует. Ему хочется в объятия Шерлока и никогда больше не покидать их, никогда больше не расставаться с ним. Он не доверяет себе, и он избегает боли разлуки, и возможности того, как много боли это ему причинит. Всё болит. Абсолютно, абсолютно всё. Джон чувствует, что вот-вот сойдёт с ума от боли в голове, от того, как она стучит в такт его сердцебиению, тук-тук, тук-тук, тук-тук.

***

Он лежит на своей кровати − на самом деле не своей, а на старом матрасе Шерлока, который он ещё не принёс вниз, в их комнату, и это менее удобный из двух матрасов. Но Джон боится рискнуть забраться в их кровать прямо сейчас, боится того, что может случиться, боится, что Шерлок присоединится к нему, боится, что его голова взорвётся от боли, или он потеряет сознание. Он лежит в постели, прикрыв глаза рукой, когда до него доносится звук шагов Шерлока, поднимающегося по лестнице. Тот идёт медленно, неуверенно, как никогда не делал и не должен был делать. − Джон? Джон издаёт невнятный звук, подтверждая, что слышит его; сейчас он может говорить только шёпотом, чтобы не разболелась голова. − Лестрейд звонил, − говорит Шерлок, и его голос звучит невероятно тихо в тишине комнаты. Джон издаёт ещё один звук. − Тебе что-нибудь нужно, прежде чем я уйду? Джону удаётся один раз покачать головой. − Я не думаю, что... Джон снова качает головой. − Нет, я не думаю... На несколько мгновений воцаряется тишина, прежде чем Шерлок снова заговаривает: − Прости, Джон. Джон не утруждает себя ответом на это.

***

Какое-то время он спит.

***

Всё по-другому, когда он снова просыпается. По-другому или хуже, он не уверен, что именно. Всё. Скорее всего, и то и другое. Когда он спускается вниз, чтобы приготовить себе кружку чая, ему кажется, что он плывёт. Он чувствует себя так, словно плывёт по Лондону, касаясь каждого встречного человека − а это немалое число людей. Он плывёт через все возможные версии человеческих эмоций, от чистой и раскалённой радости до сокрушительной, самоубийственной депрессии и обратно; он ощущает все возможные виды любви, ненависти и безразличия, каждый укол булавкой в своём сознании, каждые боль и удовольствие, пока не наполняется всем этим, не понимая, где его собственное тело, полностью занятый волнами эмоций в голове.

***

Он осознаёт себя весь день, осознаёт, что лежит в постели в квартире с подушкой, прижатой к глазам. Осознание каждый раз мимолётно, всё короче и короче, прежде чем он снова плывёт на городской волне. Он может чувствовать там, в лондонском море, искры людей, которых знает, людей, которые ему небезразличны. Джон может выбрать их, одного за другим, касаясь их, убеждая себя, что они всё ещё живы, всё ещё двигаются и живут своей жизнью. Несколько раз он задаётся вопросом, жив ли он ещё, или это и есть смерть: переход в осознание города. Но затем его тело вновь обретает себя, и Джон понимает, что нет, он ещё не умер. Шерлок где-то там, и Джон может почувствовать его, почувствовать целиком, с бóльшей ясностью, чем когда-либо прежде. Это одновременно и страшно, и волнующе − с такой поразительной ясностью знать каждый уголок и каждую щель в сознании своей второй половинки. Это почти болезненно, но совершенно замечательно, как много есть в Шерлоке, глубину его, Джон упивается этим. Ему хочется утонуть в этом. Джон чувствует прилив любви, привязанности, достаточно сильный, чтобы ненадолго прийти в себя. Стук в голове немного утих. Он испускает короткий вздох облегчения. Возможно, самое худшее уже позади. Он чувствует, как миссис Хадсон возится внизу в своей квартире. Сейчас с ней, кажется, всё в порядке, но в последнее время она беспокоится о них обоих, потому что любит их, как своих собственных детей. Он может сказать по тому, как она волнуется, что это было в течение некоторого времени; это его укололо. Джон пытается успокоить её, сказать «Всё в порядке, всё будет хорошо». Он чувствует, что всё успокоилось, но не уверен, что это сработает. Он не совсем уверен, что с ними всё будет в порядке. Он даже не уверен, что чувствует то, о чём думает. Это всё чувствуется по-другому, в его голове. Возможно, это окончательно свело его с ума, и это способ его бедного ума справиться.

***

Он снова засыпает. На какое-то время.

***

Джон может сказать, когда миссис Хадсон принимает успокоительное в тот вечер, потому что это заставляет его чувствовать себя всё более и более одурманенным, а затем более чем немного обкуренным. Он тихонько хихикает себе под нос, когда встаёт и бредёт − плывёт − вниз по лестнице. В холодильнике, на полке с едой, есть остатки еды навынос, и он вдыхает её запах, стоя над раковиной на кухне. Он снова хихикает про себя, когда понимает, что проголодался. Джон заваривает себе чай и делает тосты, умудряется отнести всё в гостиную и плюхается на диван. Следующие два часа как бы проплывают мимо него, туманные и приятные. Он начинает понимать, почему миссис Хадсон так непреклонна в том, что касается её успокоительного. В конце концов Джон обнаруживает, что всё ещё лежит на диване, закрыв глаза и расслабившись всем телом. Его голова больше не болит, что приятно, но во всём его теле чувствуется усталость и смутная боль. Ещё рано, и он знает, что ждал чего-то, что собирался сделать, но не помнит, что именно, поэтому ковыляет по коридору в их комнату. Он медленно снимает с себя одежду, с нарочитой осторожностью, рождённой тем, что он чувствует себя не в своей тарелке. Он не утруждает себя тем, чтобы поднять её с того места, где она упала, забирается в постель и почти сразу же засыпает.