Кай

С тех пор, как Юнги ушёл, прошло уже почти два месяца. Они больше не виделись, не звонили друг другу и не писали сообщений. Мин пропускал все семейные ужины и праздничные обеды, он не приехал даже на день рождения тётушки Юн Джиху, сославшись на то, что заболел. Юнги поздравил свою маму позже и, как оказалось, сделал это в то время, пока Чимин был в школе. Неприятно до слёз. Но наверно справедливо. Чимин был счастлив и несчастен одновременно. Он чувствовал себя так, как если бы ему пришили обратно оторванную руку, но вместе с тем отрезали другую. Он жил в комнате Юнги, где всё вокруг напоминало ему о том, что тот был рядом, и что Пак его потерял. Конечно, Мин когда-нибудь простит его, может быть, уже простил, гордыня была ему не свойственна. Однако то, что их былая близость теперь безвозвратно утеряна — само по себе уже было большой печалью. Как нечто противоречащее самой природе, отвергаемое всем существом — маячила перед Чимином мысль о том, что Юнги никогда больше не сможет относиться к нему так, как прежде. Вообще больше ничего не будет так, как прежде. Дни пролетали быстро, вечера тянулись до невозможности долго. Ночное отчаяние не знало границ, тягучее и мучительное, оно приходило с первыми сумерками и оставалось до самого рассвета. Порой ему казалось, он бродит по какому-то бесконечному залу ожидания, а его поезда всё нет и нет. Вокруг уже не души, а он всё ждёт свой экспресс, который сошёл с рельс и потерпел крушение уже лет сто назад. Чимин застрял на этой призрачной станции. И никак ему теперь не вернуться домой. Пак лишился родного тепла и уюта. Холод порой пронизывал его до костей, но без Юнги он больше не мог согреться. Без Юнги мир превратился в страшный паноптикум, где всё кричало ему о том, что он лишился своего последнего убежища и будет теперь уничтожен. На прошлой неделе Чонгук повёл Чимина в кино. По иронии судьбы им достались билеты на те же места, на которых Пак сидел вместе с Юнги в тот день, когда их измученные сердца решили заключить союз. Здесь он держал его за руку. Крепко. С чувством. С обещанием. А ты хорош, Пак Чимин… — подумал тогда он с презрением к самому себе и посмотрел на Чона, гадая, испытывал ли тот то же самое, когда делал больно ему? Заставляло ли его чувство вины также горько сожалеть и перебирать одни и те же мысли, словно бесконечные чётки? Что он испытывает, когда превращается из Чонгука в ДжейКея? С Чонгуком они виделись каждые выходные. Обычно ужинали в каком-нибудь тихом местечке, или катались по городу. Чон души не чаял в своей машине, она была для него не просто дорогой игрушкой, а настоящим детищем, которое он холил и лелеял с особой сердечностью, чем вызывал у Чимина чувство напоминающее ревность. Кроме единственного похода в кино, Чон отважился ещё пару раз погулять с ним по торговому центру, держась от него на пионерском расстоянии. Чимина это мало устраивало, но он молчал, понимая, что в их ситуации, это всё на что он мог рассчитывать. Иногда Чонгук бывал у него, однажды даже остался на ночь. Но Чимин лежал рядом с ним солдатиком. А когда тот обнял его, прижимаясь теснее, он сделал вид, что уже уснул. Одна только мысль о том, что он лежит вместе с Чонгуком на кровати Юнги угнетала его настолько, что тошнота подкатывала волнами к горлу. Длинными вечерами он утешал себя надеждами на то, что скоро этот ад для него закончится. Он смог. Он почти продержался эти полгода в кишащем гадами террариуме. Чонгук обещал ему, что после выпускного будет легче, и Пак ему верил. Верил и пытался представить себе их совместное будущее. Хватит с него мучений. У их истории непременно должен быть счастливый финал. Так он думал. До сегодняшнего дня. Ровно до той минуты, пока не решил закинуть лишние учебники в свой шкафчик. Пак не сразу заметил зажимающуюся парочку из-за того, что слишком привык смотреть только себе под ноги. Но в какой-то момент сердце его остановилось, отказываясь качать кровь, а глаза отказывались верить в увиденное. Чимину казалось, он задыхается, казалось, он стоит один в этом огромном коридоре, хоть Чонгук и был всего в нескольких шагах от него. Был не один. Его руки лежали на тонкой женской талии. Те самые родные руки, что гладили его и обнимали, сейчас ласкали другую. Он стоял, склонившись к ней так близко, что губы их почти соприкасались. Девушка положила свою руку ему на плечо и притянулась ещё ближе. Она прошептала что-то ему на ухо, поглаживая своими тонкими пальцами его шею. Будто кто-то метнул топор Чимину в грудь. Боль, что он испытал, как по щелчку вернула его к сознанию. Он выронил, прижатые к груди учебники. Чонгук обернулся в его сторону и замер, посмотрев на него то ли с испугом, то ли с удивлением, но руки его не сменили своего положения, как и пальцы девушки, перебирающие короткие чёрные пряди на его затылке. Пак попятился, забывая про книги, упавшие на пол. Он мог бы простить ему всё, но только не это горькое чувство безысходности, которое он испытывал, сдерживая свои чувства, потому что не имел права любить его открыто, потому что вообще ни на что не имел право. Это сводило с ума и казалось больше невыносимым. Даже то, что он застал его с этой девицей, меркло перед этой безысходностью, и перед тем, что сейчас он снова должен молча всё проглотить. Испытывая дежавю, он побежал туда, где ему приходилось прятаться чаще всего — в туалет и, оказавшись наедине только с самим собой, не смог сдержать слёз. Мысль о том, что Чонгук обращается с ним как с вещью, разожгла в нём такую обиду, что ему пришлось закрыть себе рот ладонью, чтобы не взвыть в голос. Щелчок внезапно повернувшейся дверной ручки заставил Чимина вздрогнуть. Он бросился в сторону кабинки и закрылся. Вряд ли это был кто-то, кто захотел бы его утешить. Скорее уж наоборот — добить, растоптать окончательно. Его слёзы для остальных как святая вода. Он мгновенно узнал смех Лухана и сиплый голос Тэёна. Загремели пряжки ремней, потом чиркнула чья-то молния на ширинке. Чимин затих, дожидаясь, когда парни закончат справлять нужду. — Упс… — сказал Лухан. — Посмотри-ка. — Не сложно догадаться, чей он, — усмехнулся Тэён. Чимин провёл ладонью по карману, с ужасом осознавая, что забыл на раковине телефон. — Есть там что интересное, как думаешь? — спросил Лухан друга. У Пака холодок пробежал по спине. Там были переписки с Чонгуком длинною в вечность и целая тонна фотографий отправленных друг другу, некоторые из которых не то, чтобы неприличные, но явно не для чужих глаз. — Положи на место. Вспомнит, что забыл, вернётся и заберёт, — неожиданно осадил его Тэён. — Такой шанс повеселиться… — Доведёшь его до слёз, Минхо с тебя шкуру спустит. Он же ясно дал понять — сиротку больше не трогать. — Пак Чимин ему точно отсасывает за это. Хотя… связаться с такой дешёвкой, как по мне, так себя не уважать, — произнёс Лухан, и Чимину тут же представилось его презрительное выражение лица. — Минхо чёртов педик, уже все об этом знают. И такой же конченный, как его папаша, ему на всё плевать, потому что он любого способен взять за горло, и срать ему на твоё уважение. Его вообще ничего не сдерживает, этим он и опасен. Даже ДжейКей не рискует с ним связываться. Поэтому оставь этот долбаный телефон здесь и не трогай сиротку, если не хочешь проблем, — полушёпотом проговорил Тэён. Пак услышал, как Лухан бросил его телефон в раковину, прежде чем дверь в уборной снова хлопнула и наступила тишина. Чимин вышел из кабинки и подошёл к зеркалу, где несколько секунд назад двое его одноклассников поливали за спиной грязью своего друга. Он посмотрел на своё грустное, бледное лицо, на влажные ресницы и искусанные, покрасневшие губы. Та боль, что он испытывал, когда стоял в кабинке школьного туалета и пропускал через себя унизительные фразочки, вдруг отступила, освободив своё место злости. Чонгуку не было оправданий. Он не пошевелил ради него и пальцем. Не сделал абсолютно ничего, чтобы защитить или хоть как-то облегчить ему существование. Всё что он делал — это волновался о своей собственной шкуре, точнее сказать о том, как его шкура выглядит. Вся эта ситуация стала для Чимина отличным примером того, что человек на самом деле — это не совокупность присущих ему черт характера, человек — это свойственные ему поступки. Тот, кто кажется добрым, порой оказывается в действительности невероятно жесток, а тот, кто казался жестоким — может быть добрым. Как быстро всё забывается. Сердечные обиды, растоптанные мечты и пустые надежды. Стоит только получить то самое, желаемое, и все былые неприятности кажутся напрасными тревогами. Ощущение счастья, даже мимолётного затмевает разум. Оно пьянит и слепит. Но однажды случается что-то такое, что снимает с глаз пелену ложного очарования, и взору открывается страшная истина. Всё то плохое, что, казалось, осталось в прошлом и никогда не должно было повториться — повторяется вновь. С человеком, который однажды уже предавал, всегда следует быть начеку. Пак с болью подумал, что Юнги был прав — Чонгук просто использует его. Трахается с той девицей по будням и развлекается по выходным с ним. Нет, люди не меняются, только становятся хитрее и изворотливее. Они не перестают рвать бабочкам крылья, просто придумывают для себя другой, более изощрённый способ оправдаться. Вспыхнувший жар гнева помутил рассудок. Ему до судороги захотелось, чтобы Чонгуку стало также больно, как и ему. Чтобы тот хоть раз почувствовал то, что всё это время чувствовал он. Так становятся жестокими, — подумал Чимин, но уже не в силах был себя остановить. В это мгновение злость его была сильнее любви к Чонгуку. Она была сильнее всего на свете. Он просто не мог взрастить в себе ни одно другое чувство кроме ненависти. До урока оставалось всего несколько минут. Пак вошёл в класс, где все уже были в сборе, и решительно ринулся навстречу Чонгуку. — Уйди с дороги, — отодвинул он рукой с прохода одноклассницу, и та недовольно фыркнула. Однако Паку было всё равно. Щёки его пылали, глаза блестели, он шумно и глубоко дышал, видя перед собой только одно лицо. — Ты кусок дерьма, Чон Чонгук! — выпалил Чимин, останавливаясь напротив него. Воцарилась тишина, все присутствующие, включая Минхо и Чонгука, сидящих за одной партой, замерли, уставившись на него. — Ты просто несчастный ублюдок, — продолжил Пак. — Даже более несчастный, чем я. Мне хотя бы известно, что такое любовь, в отличие от тебя. Все твои друзья никчемные, безмозглые пустышки. Твои родители бесчувственные роботы. Но не тебе их винить, правда? Ты ведь такой же… Нет, ты даже хуже… Одноклассники зашептались в ладошку. Все взгляды были прикованы к ним. Чонгук побледнел. Глаза его неестественно заблестели. Он совсем не шевелился и, кажется, даже не дышал. У Чимина засаднило в груди. Что я наделал? — пронеслось у него в голове. — Я ведь не такой, я не жестокий. Он выплеснул свой гнев, но ожидаемое облегчение не пришло. Стало только хуже. Было ощущение, что поливая Чонгука дерьмом, он облился им сам. Пак попятился и, резко развернувшись, вышел из класса. Чон так и не сказал ему ни слова.