Кай

— Серьёзно? — разочарованно произнёс Чимин, бросив взгляд на коробку с пиццей, в которой уже не хватало нескольких кусков, и упал со вздохом на диван рядом с Юнги. — Когда ты позвал меня на ужин, я думал, ты приготовишь что-то нормальное. — Вообще-то я не звал тебя, — поморщил нос Мин, посмотрев на него с притворным возмущением. — Я сказал, что собираюсь ужинать, и ты можешь заехать, если хочешь. Чимин, не обращая внимания на его ворчание, взял кусок пиццы и, откусив от него едва ли ни половину сразу, заёрзал на диване, прижимаясь спиной к подлокотнику и укладывая ноги другу на колени. — Это не было приглашением, — фыркнул Мин, сбрасывая с себя его ноги, которые тут же вернулись обратно. Чимин молча притянулся к нему и, вытащив из его руки банку пива, сделал из неё несколько больших глотков. — Как будто ты не знал, что я всё равно приеду, мог бы хотя бы подождать меня в таком случае, — закатил глаза Пак, собираясь отдать банку обратно, но вдруг передумал и прижался обратно к подлокотнику, присвоив пиво себе. Юнги нахмурился, посмотрев на него с раздражением, однако ладонь его мягко легла на чужие лодыжки, подбирая их ближе к животу. Он покачал головой, что-то неразборчиво прошептав, и отвернулся, поджимая губы. По телевизору начались вечерние новости. Мин затих, слушая предупреждение диктора о надвигающемся с востока тайфуне. — Чонгук сегодня явился ко мне в гримёрку, — нарушил установившуюся тишину Чимин. — Кто? — резко повернулся к нему Юнги, мгновенно забывая про приближающееся стихийное бедствие. — Чон Чонгук. Один из моих знакомых привёл его после спектакля… Ох, кажется, он был очень удивлён, увидев меня, — Пак повёл бровью, лукаво улыбнувшись. — И, что ты? — спросил Юнги полушёпотом, не сводя с него встревоженного взгляда. — Ничего. Я сделал вид, что не знаю его. Но когда он ушёл, я чуть не расплакался. От обиды. — Чимин опустил голову, чувствуя, как Мин крепче прижимает к себе его ноги. — Я уверен, он придёт снова. Теперь ему известно где найти меня, и он не оставит меня в покое. — Я могу это решить. — Нет, пусть приходит. Юнги ощутимо напрягся, укладывая другую руку на его голень. — Пусть обивает мои пороги. — Нет… Не надо, Чимин, просто забудь его. — Я хочу, чтобы он страдал так же, как когда-то из-за него страдал я. — Это невозможно. — Знаю! — Так чего ты тогда хочешь? — Чтобы ему было больно. — Слышал про «проблему вагонетки»? Не надо переводить стрелки, Чимин, лучший вариант оставить всё как есть… — Нет, я хочу, чтобы эта чертова вагонетка проехалась по Чонгуку. — Господи Боже… — вздохнул тяжело Мин и запрокинул голову, прижимаясь затылком к спинке дивана. Чимин завозился, подсаживаясь к нему ближе. Он взял ладонь Юнги в свои руки, но она была какой-то безвольной. — Чего ты… ну… — дернул его за руку Пак. Мин повернулся в его сторону. — Ты можешь просто послать его к черту? Можешь?! — заговорил он на неожиданно повышенных тонах. — Нет, мне нужно… — решительно начал Чимин. — Не нужно! — прикрикнул на него Юнги, не дав договорить. — Не нужно тебе это, Чимин, — уже мягче продолжил он и, притягиваясь ближе, положил свои руки ему на плечи. — Месть плохое чувство. Всё это снова обернётся для тебя слезами. — По-твоему, я похож на прежнего дурачка? — Ты никогда не был дурачком, понятно?! Я не считаю и никогда не считал тебя глупым. Я просто не хочу, чтобы ты растрачивал себя на этого несчастного ублюдка. Я боюсь за тебя, потому что… — Юнги осёкся и опустил взгляд. Я боюсь за тебя, потому что люблю, — закончил за него мысленно Чимин. — Потому что, желая отомстить ему, ты можешь сделать себе только больнее, — договорил тихо Мин, сумев подобрать нужные слова. Он отстранился и отрешенно посмотрел в телевизор. Чимин затих, проклиная себя за то, что вообще начал этот разговор. Ему совсем не хотелось портить вечер и портить другу настроение, но и утаивать от него он тоже ничего не хотел, да и не смог бы — ближе Юнги никого нет. — Чонгук покрасуется здесь денёк-другой и укатит обратно в Америку. А я в любом случае останусь тут, — сказал Пак, отчего-то решив, что это может как-то его успокоить. — Я не собираюсь делать глупостей. Клянусь тебе. Мин промолчал и только тихонько качнул головой, расстроено кусая нижнюю губу. Чимин, немного помедлив, осторожно обнял его за живот, прижимаясь робко к плечу. — Не подлизывайся, — толкнул его в бок Юнги. Пак крепче обхватил его, нарочно прижимаясь теснее, потому что знал — Мина надолго не хватит. Никогда не хватало. С минуту они сидели молча, потом до Чимина долетел тяжелый вздох. — За что мне такое наказание… — прошептал Юнги сокрушенно и покачал головой, ткнув Чимина пальцем в лоб. — Я что в прошлой жизни топил младенцев?! Чимин пожал плечом и виновато улыбнулся одним уголком губ. — Ну что ты смотришь на меня? Ешь, давай, замерзло уже всё, — произнёс Мин нарочито грубо. Но злость его была напускной, Пак это чувствовал, как бы ни хмурил тот брови и как бы строго ни смотрел. Мин выглядел рассерженно, глаза его потемнели, а плотно сжатые губы говорили о крайнем недовольстве. Грубость Юнги, пожалуй, можно было бы принять за чистую монету, если бы не его ладонь, слишком уж бережливо уложенная на лодыжки Чимина, которые вновь оказались на его коленях.

***

Всё должно быть идеально: каждое движение, каждая деталь, каждая эмоция. Если вдруг что-то шло не так, Чимин всегда был слишком расстроен, хоть и понимал, что большая часть публики, если не вся, абсолютно ничего не понимает в танцах. Но таков уж он был — идеалист. Его стремление к правильности и красоте не имело границ, и он готов был сделать ради этого всё, и даже больше… Чонгук. Чимин сбился с ритма, коряво заканчивая связку, но сделал вид, что так и должно было быть. Чон остановился у сцены. Пак продолжил репетицию, не обращая внимания на гостя в зале. Когда музыка стихла, Чонгук отважился подойти ближе. — Чимин, мы можем поговорить? — спросил он, и Пак, наконец, посмотрел в его сторону. — Нет, — ответил он. — Я занят. В то короткое мгновение, которого ему хватило для принятия решения, он окинул его взглядом. Чонгук был красив и обаятелен, и когда-то казался ему хорошим парнем. Очень жаль. Если бы всё сложилось иначе, они могли бы быть красивой парой, Чимин мог бы принадлежать ему. Когда-то он думал, что так и было, но больше он никогда не купится на его сладкие речи и жалобный взгляд. Никогда. — Тогда я подожду, — сказал Чон, замечая, как закатил недовольно глаза Пак. Нехотя Чимин спустился со сцены, оставив репетицию с труппой, и направился в сторону гримёрки. Он ничего не сказал, но Чонгук поплёлся следом. Пак сел в кресло перед зеркалом и принялся протирать лицо влажной салфеткой, будто бы и вовсе не замечал его присутствия. — Чимин… — Перестань так звать меня. — Почему? Это ведь твоё настоящее имя. Кресло на колёсиках повернулось, и Чимин посмотрел на него прямым взглядом. — Так теперь зовут меня только близкие. Для тебя я — Кай, — сказал он и снова отвернулся. — Хорошо… — тихо согласился Чон. — Кай. Неловкое молчание затягивалось, Чонгук переминался нерешительно с ноги на ногу, Чимин же продолжал делать вид, что не замечает его. — Пожалуйста, прости меня… — разволновавшись, начал сразу с главного Чон. Пак пожал плечами и, даже не взглянув на него, небрежно бросил: — Прощаю. Кусок острого стекла вонзился Чонгуку в сердце. Он с трудом выдавил из груди застоявшийся воздух, заставляя себя продолжать дышать. — Нет, не так… не будь таким… — Каким? — Я искренне прошу у тебя прощения, я действительно очень сожалею. Знаю, что поступил отвратительно, мне нечем оправдаться… Господи, нечем… совсем нечем. Но я, правда, раскаиваюсь. Можешь не верить мне, но то, что я сделал, живёт со мной все эти годы. Мне больно даже думать об этом. Впервые Чимин слышал его ушами Юнги. Неискренность, прежде скрытая Чоном где-то глубоко, теперь всплыла на поверхность и звучала в каждом его слове. Пак и видеть его не мог. — Тебе больно? Что такое, Чонгук? Неужели моё сердце ранило твой нож? Чонгук подошёл ближе, сам развернул кресло и, присев рядом на корточки, несмело дотронулся до его руки. В глазах его сквозила глубокая печаль, но Чимина это совсем не трогало. Напротив, чувство обиды, что он пытался в себе заглушить, нахлынуло с новой силой. Он ничего не забыл и ничего не простил. Когда-то он любил Чонгука, но сейчас, смотря ему в лицо и вспоминая его предательство, мог с уверенностью сказать — его Чонгук потерян навсегда. — Умоляю, прости меня, — произнёс Чон, прикрывая глаза. В ответ тишина. Чимин выдернул свою руку из-под его ладони и, томно вздохнув, коснулся его подбородка пальцем, чуть приподнимая его. Чонгук встретился с ним взглядом. Он видел в нём себя: вот оно, его отражение в равнодушных карих глазах. — Прощаю, — повторил Чимин холодно. — Вставай и уходи, пока кто-нибудь не увидел, как сам ДжейКей стоит перед сироткой на коленях. — Меня больше это не волнует. Чимин склонился ниже. Чонгук почувствовал его дыхание на своём лице. — Почему? — спросил он. Почему? — такой простой вопрос, ответ на который казалось бы был очевиден, но Чонгук неожиданно замешкался, он просто растерялся, потому что никак не мог подобрать нужных слов. Чимин поднялся, заставляя его отстраниться и встать за ним следом. Чон судорожно перебирал в голове обрывки мыслей, понимая, как сильно сейчас лажает. — Ты нужен мне, — выдал он в отчаянии. Чимин звонко рассмеялся. — Ооой… — протянул он, завертев головой, и судорожно вздохнул, словно плакал, а не смеялся. — Заканчивай с этим, Чонгук, ей богу, это уже смешно… — Ты нужен мне, — повторил Чонгук, хватая его за плечи, и чуть тише добавил: — Кай. Слишком близко. Чимин почувствовал запах его духов, они были всё те же. Надменная ухмылка мгновенно сползла с его лица. — Ты тоже был мне нужен. И что дальше? — сказал он, всматриваясь в его чёрные глаза. — Ты думал, я буду любить тебя вечно? Ждать тебя, желать тебя? Думал, я скажу тебе, что я твой, и на самом деле останусь навсегда твоим, что бы ты ни сделал? Нет, Чонгук, это так не работает, — Пак дотянулся до дверной ручки и открыл дверь. — Я тебя выслушал. Я тебя прощаю. Теперь пошёл вон. Чонгук медленно скользнул ладонями по его предплечьям, опуская руки. — Кай… — начал он, но не смог продолжить. Взгляд Чимина был абсолютно безжизненным. И дело было не в том, что он больше не мог ему верить, а в том, что ему было всё равно. Пак не выглядел злым или обиженным, он просто поставил на нём крест, отрёкся от всего, что когда-то их связывало. — Прости, — шепнул Чон и как в тумане вышел в открытую Чимином дверь. Несколько секунд он стоял в пустом коридоре неподвижно, и единственным звуком, который отдавался в ушах, было биение собственного сердца. Когда первая волна парализующего ужаса прошла, он едва ли не бегом рванул к выходу. Чонгук торопился скорее покинуть театр, пока и вовсе не лишился гордости и не припал к чужим ногам в слёзной мольбе. Ибо прикоснувшись к Чимину, он почувствовал, что теряет рассудок от желания больше не отпускать. Оказавшись на улице, Чон схватился одной рукой за сердце, а другой оперся о стену. Она высилась перед ним, как нечто чудовищное, нечто знаменующее огромную печаль. Он прижался лбом к холодной облицовочной плитке и закрыл глаза. На мгновение ему вдруг послышался презрительный голос Минхо, вновь говорящий ему о слабости, и его пробила дрожь. Он зажмурился сильнее, осознавая, что для Чимина уже давно всё закончилось, а теперь должно было закончиться и для него. Но Чон с трудом мог дышать от мысли, что человек, которого он так крепко полюбил, превратил воспоминания о нём в холодный пепел. — Нет, нет… — зашептал он, пытаясь втянуть в лёгкие воздух. — Что с лицом? — спросил Джэсон сына. — Заживает, — не поднимая на него глаз, ответил Чонгук. — Я не об этом, — вздохнул мужчина и отложил в сторону палочки. Чонгук чувствовал на себе его взгляд, но продолжал ковыряться в лапше, изображая занятость. Что было сложнее всего. Люди считают, что человек должен забыть как можно скорее всё плохое, что с ним случилось и продолжать жить дальше. Подниматься утром с кровати, умываться, одеваться, есть, пить, учиться, работать, вести разговоры… Но это порой просто невозможно. — У тебя неприятности? — голос Джэсона прозвучал так резко, что Чон вздрогнул. — И ты, как я понимаю, не в состоянии уладить их сам? — Да… — тихо произнёс Чонгук, к глазам неожиданно подкатили слёзы, он бросил палочки и закрыл лицо руками. Отцовский стул с лязгом отодвинулся, и в следующее мгновение он ощутил на своих плечах тяжелые ладони. — Что ты сделал? — Джэсон сел рядом, продолжая держать его одной рукой за плечо. — Что ты сделал? — повторил он, до боли впиваясь в него пальцами. — Подставил друга, — выдавил из себя Чон, продолжая прятаться за ладонями. — Минхо? — Нет. — Тогда в этом нет проблемы. Чонгук только покачал головой, изо всех сил стараясь сдержаться, но слёзы предательски обожгли израненное лицо. — Ну-ка, посмотри на меня, — процедил сквозь зубы Чон Джэсон, услышав его всхлипы, и схватил за подбородок. Чон взвизгнул от боли, поднимая на отца мокрые глаза. Мужчина взглянул на него с отвращением и, скривившись, оттолкнул от себя. Чонгук почувствовал во рту металлический привкус, от грубого прикосновения незажившая до конца рана на внутренней стороне губ вновь закровоточила. Кровь быстро скопилась у него во рту, и он склонился над салфеткой, позволяя ей стечь по нижней губе. Она тянулась длинной алой нитью, но сплёвывать было чертовски больно. — Рыдаешь, как девка… Чтобы я больше не видел этого, понял? Чон опустил голову и слабо кивнул. — Не слышу, — строго сказал Джэсон, усаживаясь обратно на своё место. — Понял, — тихо ответил Чонгук, сжимаясь. Его затошнило и, казалось, вот-вот вырвет, но он не смел встать из-за стола и уйти. — Мне плевать, кто настучал тебе по морде, я не собираюсь сюсюкаться с тобой, только потому что ты мой сынок. Тебе пора учиться отвечать за свои поступки. Запомни, мир тебе ничего не должен. Облажался, признал ошибку и двигайся дальше. Настоящий мужчина решает свои проблемы, а не усугубляет их, наматывая сопли на кулак. Ясно? — Да, — сказал Чонгук, не поднимая глаз. — Ты понял, что виноват? — спросил Джэсон, чуть снизив тон. Чонгук кивнул. Виноват. Поступил бы он так снова? Нет. Но отец больше ничего не спросил.