Я всегда к тебе иду

Саша Яриком восхищается невольно — за его огонь внутренний неистребимый. Даже если терпеть это вынужден: бесконечные голосовые о бесконечных задумках длительностью от минуты до, собственно, бесконечности; короткие — если не выходит, не удаётся и просто выдохнуть нужно или хоть что-то вслух, Сашке, проговорить. Или «Саш-у-меня-мысль-идея-концепт-а-давай-мы…» за день или два до концерта, где уже образ продуман, а теперь нужно всё перестроить. Или «они-правы-все-я-никто-ничтожество-ну-не-выйдет-же-ничего» — до него же за час. Яр спектаклями, образами, своей концертной вселенной не просто горит — он сгорает. До конца, до остатка, до слёз бессилия или совершенного счастья; Яр на сцене всего себя оставляет, возвращаясь домой пустой измученной оболочкой. Яр не умеет совершенно, или не хочет, или не может просто — остановиться, подумать, с дыханием справиться, сил хоть немного сохранить, если он — там, перед публикой. Если он актёр и творец, если — волшебник бессовестный. Яр душу свою, живую, переломанную и заново склеенную, такую, как есть, без прикрас, — отдаёт, открывает до предела каждой паре сотен смотрящих глаз. Саша это безумием считает, чтобы — до последнего нерва каждый раз; Яр без этого жить едва ли способен. Он им, зрителям, поклонникам, всем, кто видит и ждёт его, никогда там, на сцене, солгать о себе не способен. Даже если больно, словно лезвием по живому, даже если он справиться с этим не может. Саша огонь его уберечь ото всех, спрятать хоть ненадолго стремится. Саша знает прекрасно, когда ему правда нужно говорить обо всём, чтобы наедине с этим не оставаться, чтобы мысли не давили невыносимо, когда кто-то рядом необходим, когда ему сил только на поклоны и хватает едва-едва; Саша всегда, когда только может, — с ним. После Рейстлина, после очередного «Бессовестного», после спектакля, где его самого вообще не было; дома — когда Яр в Москве, по видеосвязи/телефону/хотя бы в их диалоге, когда прикоснуться и обнять невозможно; посреди своей репетиции, в антракте, на гриме, в час дня или — не суть важно — три часа ночи. И когда они разругаются до смертельной обиды; и когда не говорили кряду несколько дней, своими проектами загруженные и захваченные; и когда — до предельной нежности хочется всю эту боль от него отвести, на себя перенять, что угодно… Яр ему признаётся сам, что будь он один — то перегорел бы давно, просто не выдержал бы. Саша хмыкает тихо в макушку, признаваясь пока ещё в мыслях, что он не отпустит и не позволит. Саша ладонями мягко ведёт по напряжённым плечам, усталость накопленную, слабость, мысли негативные и пессимистичные все до одной прочь отгоняя. Яр в его руках греется, размеренно дышать, чувствовать вновь начинает, Яр наконец-то в себя приходит — Саша каждый раз момент этот отчётливо отмечает, выхватывает, вздыхает и сам с облегчением. …правда, Ярик спокойным и расслабленным меньше минуты и остаётся — а потом, из объятий его только слегка выпутавшись, чтобы в глаза смотреть, идеей своей очередной в одну секунду вновь загорается («Саш-я-ещё-на-концерте-придумал-вот-ты-представь-только…»). Саша обречённо — счастливо, на самом деле, — смеётся, целуя его, сам от его огня согреваясь, и силы для себя находя, и сам вдохновляясь — им, вместе с ним, для него. Яр, светясь и не опаляя нисколько, солнцем его становится, он им стал уже очень давно — и пусть пафосно, ужасно возвышенно, приторно, пусть, но ведь правда — единственным во вселенной. Во сне к нему жмётся и, кажется, улыбается сквозь этот сон. Саша ему всё невысказанное беззвучным шёпотом обещает, под Яркино дыхание подстраиваясь и роняя голову на плечо.