Глумливое Умиление

Дир сидел на неразобранной постели спиной ко входу. Няня гремела посудой и громко вздыхала. Пару раз она что-то уронила на пол, и парень сдерживал порывы бежать на помощь. Когда Нальруз была не в духе, в доме всегда что-нибудь громыхало, раздавались ее горестные вздохи, а потом она ложилась в постель со словами о том, что ей нездоровится. Дир понимал, что ей просто хотелось, чтобы он за ней поухаживал, спросил, как у нее дела, и что ее тревожит. В такие моменты он порхал вокруг няни, как пчелка над лепестками чахнущего бутона. Но не сегодня. Сегодня — удивительный день. Солнце уже давно село за горизонт, пастухи загнали скот, в домах погасли лучины. Было слышно лишь лай чьей-то собаки. Няня гремела посудой в потёмках, словно не было дел поважнее, а Дир задумчиво глядел на свое запястье. Он завтра уйдёт отсюда навсегда, так и не добившись от неё всей правды. При свете луны шрам на запястье не было видно. Его и днем-то не разглядишь, если не знать, что ищешь. Сколько он себя помнил, няня каждый вечер заставляла его мазать место ожога кожным маслом, которое творило чудеса. Чирина, соседского разбойника, однажды обсыпало красными струпьями — как шутил его дружок Вой, от лица до жопы — и масло, которое умела делать в деревне только Нальруз, избавило его от этой напасти. Няня целую неделю собирала зерна разных растений, и Дир проводил часы за монотонной работой, отделяя их от шелухи. Потом няня ставила семена в печь, толкла в ступе... От Чирина всегда было больше проблем, чем проку. Дир ворчал на него. Чирин был младше него всего на год, и мог бы помочь с очищением зерен, но вместо этого бегал со своим другом на запруду. Или в лес — проверял свои никчемные ловушки на рябчиков, которые никогда не срабатывали. — Не бурчи, дорогой, — наставляла его Нальруз, — нам нужно поддерживать хорошие отношения с соседями. Помнишь, как Фатиль помогала тебе чинить крышу? При чем тут Фатиль, старшая сестра Чирина, Дир не понимал. Но теперь, капая на свое запястье драгоценное кожное масло, он жалел, что не научился его изготавливать. Масло было поистине волшебным. В первые минуты оно немного жгло, но потом растекалось приятной прохладой. Оно было одной из причин, по которым Дира дразнили. Нальруз купала его, маленького, в огромной бочке, где грела воду. Добавляла туда листья сушеных трав, капли масла, а голову мыла каким-то странным раствором, который пенился на волосах. Нальруз говорила, что так купаются знатные господа. Когда мальчик подрос, он стал ходить в общую баню, и поразил приятелей своими аристократическими замашками. Тогда всем стало очевидно, что копна золотых волос, вьющихся и искрящихся бликами, как пшеница на солнце, это не дар богов, а плод ухищрений его няни. Дира, который пытался показаться красивее, чем есть на самом деле, посчитали странным. Длинных волос он больше не носил. Вообще, Дир отличался от прочих детей. Высокий, тонкокостный, худой и задумчивый, он был не похож на коренастых мальчишек, которые иногда дразнили его. Масло спасало его бледную кожу, которая не покрывалась бронзовым загаром, и могла получить ожоги от солнечных лучей. — Дир, дорогой, я не могу с тобой ссориться! Завтра ты уйдешь, и что потом? Неужели теперь я навсегда плохая буду? — жалобно спросила Нальруз, когда они уже лежали по своим комнатам. Перегородки в избушке пропускали все звуки. — Расскажи мне все, что я должен знать. Теперь нет секретов. Кто мои родители? Как звали мою маму? Папу? Кто ты такая?.. То есть, кем ты была? И не говори мне, что похоронила прошлое, больше не хочешь вспоминать, что ты теперь — человек новый. Или что ты там обычно мне отвечаешь. Я хочу знать. Я право имею. Дир смотрел в окно, на освещённое полной луной небо. За нестройным рядом крыш, огородом и небольшим полем, на котором днём паслись козы, темнела полоса леса. Парень кучу раз задавался вопросом, что заставило основателей этой деревни провернуть такой труд. Построить деревню посреди непроглядной тайги! В лесу, где журчал ручеёк, да неглубокая речка. Как долго придётся идти вдоль ее русла, чтобы набрести хоть на одну живую душу?.. Стрекотали сверчки, шумела листва, на душе было неспокойно. Надрывный, низкий лай чьей-то собаки все не смолкал. Нальруз, наконец, сказала: — Я была вашей няней. Твоей и твоих двух сестёр. Две девочки, вальты. Непослушные, как кошки. Делали только то, что хотели. Третьего ребёнка властительница ждала одна: ее муж... то есть, твой отец, улетел по делам. Улаживал какие-то вопросы в совете. Тут не спрашивай даже, не знаю, что у них там. Времена тяжелые были, клан не имел союзников, зато врагов было хоть отбавляй. Твои родители умерли, Дир. Мы сказали тебе правду, сынок. Пейзаж за окном задрожал, подернувшись влажной пеленой. Дир сморгнул слёзы и рвано вздохнул. У него были сёстры! Девочки... наверное, тоже погибли? — Как звали мою маму? — Госпожа Мальтира. Мальтира Костер-Дросс. — Какое длинное имя. — Вторая часть — это фамилия. Семьи рода носят фамильные имена, которые даются каждому ребёнку с рождения. Тебя звали Виралдир Костер-Дросс. Дира аж подбросило на постели от злости. Он резко сел, сжимая пальцами одеяло, и проорал в темноту: — Нальри, твою ж дедулю да за левое яичко! Ты даже не сказала мне, как меня зовут! Зачем такое, ну вот зачем? Плохая, хорошая, да какая теперь разница? Мне восемнадцать, а я ни черта не знаю о себе самом! Нальруз вскочила с кровати, и, держась за стены, наощупь добралась до постели своего воспитанника. Она положила руку ему на плечо. Дир смаргивал злые слёзы, но на неё не смотрел. — Как выглядели мои родители? А мой родной дом? А сёстры? А чем они занимались, как проводили время? О чем думали? А как он убил ее? Как он ее убил, Нальри? Убил ли сестёр? Дир сам не знал, откуда взялись последние вопросы. Ему вдруг привиделись две фигуры — мужчина и женщина — сцепившиеся в смертельной хватке. — Свет ты мой, ведь ты понимаешь, что не я отняла у тебя твою жизнь? Это сделал твой отец. Я хотела оградить тебя от этого прошлого, но подарить немного сказки... зря я тебе эти книжки читала, зря. Для твоего отца страшным позором было рождение шестерки. Он был пьян, пришёл в детскую с раскалёнными кузнечными клещами! Кричал, обвинял госпожу в измене. Он выхватил тебя у меня из рук! Я не знаю, что случилось дальше, все спутано, как в тумане. Твоя мама бросилась на него, как дикая пантера. Вцепилась ногтями в лицо, и кричала. Меня тогда прибило к полу, почти оглушило. Она была туз, червовый. А у них есть какая-то странная сила. Если уж выпускают эмоции, то всем вокруг несдобровать. Говорят, могут армию сразить одной своей яростью. Я потеряла сознание. Когда очнулась, нашла твоих родителей мертвыми, а клещи, хвала богам, валялись в чугунной ванночке для купания. Ты лежал на полу и даже не плакал. Я схватила тебя и побежала прочь... Весь замок был в трупах. Я такого ужаса не видела и видеть более не хочу. Повсюду слышались крики, эхом разносились по залам. Я прижимала тебя к груди, спотыкалась о чужие тела. Кто-то звал на помощь, Дир, я как сейчас помню! Кричали — «Трефы, Трефы в замке!». А ведь страшнее Трефов нет на свете никого. Я побежала прочь, думала, добегу за ворота, оттуда — к Тайнуру, отцу Савона нашего. Выбегаю на анфиладу, смотрю — все небо красное, все стёкла меж колонн — в трещинах. А потом пригляделась... матушки, деревня горит! Диру снова показалось, что он помнит все это. Огонь, такой высокий и страшный, что облака под небесами отражают его свет, и весь мир оттого кажется огромным, кипящим котлом. Слышится бой колокола. Не такой, как в рассказах о корабельных плаваниях, а низкий, пронзающий душу. — Сколько мне тогда было отроду? — Ты только родился. Госпожа приказала никому о твоём знаке не говорить. Кто мог ослушаться приказа туза? Но что она думала — Войтир не узнает, когда приедет? Зачем Трефы явились? — Рассказывай все, что помнишь, — приказал Дир. Он чувствовал, что готов клещами вытянуть из неё любую информацию. Парень обернулся на няню, заглянул в глаза и ощутил, словно из его груди тянутся тонкие щупальца, сжимая тело няни в тисках. Глаза Нальруз забегали; она судорожно припоминала детали. — Погоди, погоди, дай вздохнуть! Вы жили... Дир, пусти, я все скажу! Вы жили в замке. Все семьи Червов жили в замке, все там и полегли. Но это только то, что я видела, да что народ говорил. Я не знаю о твоих сёстрах, я спасала тебя, Дир, пощади! Парень удивленно моргнул и отпрянул. Да он и не трогал ее! Нальруз обхватила себя руками так, будто он ее ударил. — Власть у тебя есть над нами, — сказала женщина, когда отдышалась. — Я одна не смогла бы тебя уберечь, Дир. Твой клан истребили под корень, так говорят. Я побежала к Тайнуру, а тот давно уже готовил эту деревню. Он егерь был. Я побежала, говорю, спасай, батюшка! Дитя невинное, неужто оставить его так, да ещё и раненного? Шестерка он, не такой опасный. А он отказывался, Дир! Никто не хотел господ с собой брать... от них ведь и бежать собирались, а тут эта резня да пожар. Дир резко пришёл в себя. У него есть власть? Щупальца, которые опутали Нальруз, отпрянули, словно посчитали, что самое важное прозвучало. — Я говорю, мол, неужто мы такие же, как господа эти? Бросим дитя человеческое, раз не наш он?.. Долго я с ними спорила. А потом Миана, государствия ей надлунного, мать Воя... помнишь ее? Дир покачал головой. — Так кормилица твоя! Так вот, она говорит: глянь, ребёнок ошпаренный да голодный. А не плачет, молчит, смотрит спокойно! А ее-то детина глотку драть был горазд с самого первого вздоху. Так Воем и назвали его. Говорит, если будет такой спокойный, то пусть остаётся, сладим как-нибудь с ним. Дир не помнил Миану, но помнил тепло рук и мягкий, шепчущий голос. Может быть, это был голос Нальруз, а может, ныне покойной женщины, которая кормила его грудью, как собственного ребёнка. — Слово женщины прозвучало, ну, стало быть, на том и порешили. Только Тайнур все равно недоволен был, и она условия озвучила. Имя дать тебе новое, о том, откуда ты родом, не говорить. Воспитывать в строгости, приучать к простолюдному труду. Чтобы даже мысли о том не было, чтобы нами потом помыкать. Чтобы жил ты, как один из наших. Ты знаешь, а ведь мы даже в карты от тебя втайне играли! Прости, виновата, тебе не верила. Сама довела до того, что ты сегодня дважды силу свою показываешь. Савон сегодня тоже почувствовал, наверное... да это уже и не важно. Я к нему сегодня пришла, и говорю: «твой отец парня заставил обманывать, тебе вместе со мной перед ним и отвечать! Уходит он из деревни, а правду знать должен». Мы тебя полюбили, Дир. Все к тебе привыкли. Я хотела всежки уболтать тебя остаться, но теперь, когда Савон почувствовал силу твою, будет сложно. — Какую силу? Когда почувствовал? Дир напряг память, попытался сосредоточиться, но ощутил нарастающее беспокойство. Собака, лаявшая за окном, уже раздражала, а теперь к ней присоединились прочие деревенские шавки. Да чей это пёс, почему не заткнется? Он поймал взглядом глаза Нальруз и понял, что она тоже вслушивается в этот лай. — А это не Савона собака? Лай низкий такой, только он так может. — Ялка? Так он не лает совсем, не пустобрёх. Чтобы он — ни с того ни с сего? Да и Савон бы заткнул его. Но им обоим было понятно, что это Ялка. Лай единственного в деревне крупного пса ни с чем не спутаешь: три остальные собачки были небольшие. Савон покинул их дом давно, и должен был быть на месте, видеть сотый сон. Почему не урезонить пса, который мешает всем спать? Собаки залаяли громче, послышался чей-то короткий возглас и тонкий собачий визг. Лай Ялки хрипло харкнул ещё три раза, а затем прекратился. Снова кто-то вскрикнул, уже в другой части деревни. А потом все стихло. Дир и Нальруз уставились друг на друга огромными от страха глазами. Что-то было не так, что-то случилось, причём, давно, ещё пока они говорили. Деревня маленькая, и подавший посреди ночи голос Ялка — уже событие. Пёс никогда не лаял, вообще. Соседи повыбегали бы из домов, чтобы поругаться на пса и Савона. — Я пойду посмотрю, что там, — прошептал парень. Нальруз не ответила. Она схватила его за руку, уставившись куда-то ему за спину. Дир резко обернулся и увидел фигуру, сидящую на подоконнике. В комнату задувал ветерок, колыхались занавески, неподвижный гость перекрывал лунный свет. Он беззвучно спрыгнул на пол и спокойно подошёл к сидящим на кровати Диру и Нальруз. И сделал какой-то жест рукой. Нальруз, не отрывая от него испуганных глаз, молча подняла свои руки, показывая чистые запястья. Дир оцепенел от страха, не понимая, снится ему это, или нет. Гость чем-то чиркнул, и в его руках вспыхнул яркий огонёк. Дир увидел, что его лицо покрывает маска, а глаза — чёрные, бесстрастные — с выжиданием смотрят на него. Незнакомец снова сделал жест рукой — описал два коротких круга средним и указательным пальцем, соединенными вместе. Потом, не дождавшись, дёрнул его за левую руку, поднося ее к свету. Брови незнакомца дернулись к переносице, а глаза впились в маленький шрам на запястье Дира. Нальруз бросилась вперёд, но гость, дёрнув парня на себя, ушёл от столкновения. Женщина упала на пол и слепо заозиралась в темноте, а Дир, скованный от ужаса, шёл на деревянных ногах, ведомый закутанное в чёрное фигурой. Он попробовал дернуться, но пространство вдруг закружилось: окно, кровать, няня, глаза незнакомца — все смешалось и завертелось, как осколки разбитого зеркала, подхваченные ветром. Дир услышал крик няни, и это звук раздвоился, раздробился, завертелся в ушах. Мужчина подхватил опьяневшего Дира на руки, как пушинку. Парень, прижимаясь щекой к шершавой ткани на его груди, пытался выравнять взгляд, понять, что он видит перед собой. Видел он беспросветное месиво, как бывает, если быстро вертеть головой. Когда его поставили на землю, он бухнулся на колени и его вырвало. Земля, небо, деревья и дома вокруг продолжали кружиться, но замедляли темп. Взгляд Дира выхватил удаляющиеся ноги его похитителя и две других фигуры, стоящие поодаль. Обливаясь потом и слезами, Дир завалился набок, тщетно пытаясь выровнять дыхание. — Kirkhar! E’ st seri oppresse quodh nous precisamoz! Все было, как в каком-то дурном, ужасном сне. Незнакомец сказал что-то, показывая на Дира пальцем, и голова у парня снова закружилась. Он закрыл глаза, боясь, что опять начнёт тошнить. Кто-то потрогал его руку, затем произнёс какой-то набор непонятных звуков. Дир старался ровнее дышать, медленно открывая глаза. Мир почти не вертелся, когда он решился посмотреть на него снова. Под качающимися звёздами и меж дрожащих, расползающихся и снова сползающихся домов, безмолвно бродили сельчане, словно лунатики. Трое неизвестных мужчин, одетых в чёрное, говорили на неясном языке. Они как будто бы спорили. Наконец, незваные гости договорились о чем-то, и один из них достал из ножен кривой клинок. Сердце Дира екнуло, когда в лунном свете блеснуло оружие с чёрной крестовиной у рукояти. И тут произошло очередное событие, достойное самого дурного, пьяного сна: кинжал разрезал пространство, оставляя за собой фиолетовое сияние. Тот, кто принёс Дира на поляну, показал на него пальцем и снова что-то спросил. Мужчина с клинком махнул рукой на Дира, как на хромую лошадь, и дал знак остальным следовать за ним. После чего шагнул вперёд и растворился в фиолетовом свете. Второй последовал за ним. Последний оставшийся на поляне пришелец два раза хлопнул в ладоши, и марево вдруг исчезло. Сельчане, бродившие по округе, остановились, потерянно озираясь. Кто-то заголосил. «Трефы, Трефы в замке!.. Страшнее Трефов нет никого... вся деревня в огне» — носились в голове у Дира беспорядочные мысли. Он смотрел на незнакомца, который неподвижно стоял спиной к разрезу в пространстве, словно размышляя, что ему делать дальше. Дир поднялся на ноги и оглянулся на дом. У входа стояла Нальруз и глядела на него потерянно и обреченно. — Я люблю тебя, няня, — одними губами произнёс Дир. А затем с громким криком бросился на пришельца, впиваясь ногтями ему в лицо и толкая его спиной на разрез. На секунду мир озарила фиолетовая вспышка, руки мужчины схватили Дира за плечи, пытаясь его оторвать. Но было поздно: деревня, ночь, няня — все исчезло.