Сирень в цвету

      Хэнк, конечно, понимает, что они стоят на обычной пешеходной дорожке, мимо проходят люди, рядом чинно сидит их огромная собака, но все его внимание сужается до одной единственной точки — до Коннора, который смотрит на него с нежным, чуть затаенным ожиданием.       Как в чертовом любовном романе, думает он, крепче сжимая его руку. Это, возможно, выглядело бы слегка нелепо, если бы не ощущалось таким естественным.       — Столько раз, сколько захочешь, — говорит Хэнк, поднимая Коннорову руку к губам и проводя двумя пальцами по внутренней стороне запястья. Коннор резко вдыхает, а спустя секунду — уже почти со стоном — выдыхает, когда Хэнк целует ее по-настоящему. Не мимолетно, а с осмысленным прикосновением губ.       И Хэнк не может не задуматься: Коннор всегда так чутко реагирует, или только с ним? Он издавал бы те же сладкие звуки, если бы Хэнк провел ладонями по остальным участкам его тела, если бы поцеловал не руку, а шею, ключицу, грудь? Если бы прижал его к себе, запустил пальцы в волосы и дразнил бы языком, заставляя отдаваться поцелую глубже?       Мужчина касается губами синтетической кожи еще несколько мгновений, согревая дыханием чужое запястье, на миг потерявшись в мыслях.       — Так... прояснилось хоть немного? — спрашивает Хэнк в итоге, с трудом отгоняя вопрос: какой на вкус у Коннора рот? — Или мне продолжить? — Он снова проводит пальцами по запястью.       — Я... — Коннор на миг теряется, глядя на их сплетённые руки, индикатор на виске мигает янтарным. Но андроид быстро приходит в себя. — Думаю, это не то место, где мне стоит просить тебя продолжать, — говорит он, — тем не менее, я точно получил ответ. Мне нравится, когда меня целуют. И я хотел бы... нет, хочу попробовать больше. Хотя, пожалуй, правильнее сказать — изучить. Я не хочу просто быть участником, я хочу понимать, исследовать, быть активным. Сейчас не время, но...       Коннор закрывает глаза, глубоко вдыхая, словно собирается с мыслями. Потом вновь переплетает их пальцы и мягко тянет Хэнка за собой — и Сумо заодно. Он не заканчивает фразу — просто оставляет ее между ними, будто яблоко, высоко висящее в ветвях: видно, что оно там, а дотянуться пока нельзя. Хэнк почти уверен, что понял, о чем речь… однако желает удостовериться.       — Но?       — Сейчас не время, — повторяет Коннор, — но, возможно, когда-нибудь оно наступит. — И сжимает руку мужчины крепче.       — Я уверен, что наступит, — отзывается Хэнк. — Если тебе понадобится, ну, помощь в «изучении» — просто скажи. Я рядом.       — Хорошо, — отвечает Коннор. Они идут молча, вглядываясь в гладь воды. Ветер с реки треплет Коннору волосы, и Хэнк не может оторвать от него глаз. Спустя пару минут Коннор нарушает тишину:       — Я не избегаю темы, мне... тяжело понять, с чего начать. Говорить о своей изначальной функции, о первых месяцах — непросто. — Он качает головой. — Даже не так. Я знаю, с чего начать, просто не хочу туда возвращаться. Проще представить, что можно опустить эту часть, вычеркнуть. Но если я хочу, чтобы ты понял, кто я сейчас… это необходимо.       — Рассказывай только то, о чем тебе комфортно, — ласково произносит Хэнк. — Не нужно заставлять себя, не ради меня.       — Дело не только в тебе, — поясняет Коннор. — Я никогда об этом никому не рассказывал. Ни одному человеку. Другие андроиды подключались ко мне, они знают, через прямую передачу данных. И все же, я ни разу не пытался рассказать это как историю. Как повествование. — Он бросает на Хэнка взгляд. — Вернее, не хотел. А сейчас — хочу.       Хэнк пока не до конца понимает, почему он — тот, кому Коннор решил довериться, однако принимает его решение, и вместо лишних слов просто кивает, давая понять: он рядом. Он слушает. Он ждет.       — В «Киберлайф», конечно, знали о «девиантности» задолго до того, как узнала общественность, — начинает Коннор ровным голосом. Кавычки вокруг слова «девиантность» — такие ощутимо-тяжелые, что Хэнк почти видит, как они повисают в воздухе.       — Им нужно было быстро локализовать проблему. И руководство решило выпустить против андроида, нарушающего программу, другого андроида. Умеющего находить и анализировать улики, распознавать девиантное поведение, предсказывать, а когда придёт момент — устранить цель. — Коннор улыбается Хэнку оскалом, лишенным всякого тепла. — Меня создали выслеживать и уничтожать девиантных андроидов.       — Черт, — тихо отзывается Хэнк. Прошлая работа Коннора явно далека от работы в саду с водяными лилиями, словно Земля от Марса. Но в этом, похоже, и был весь смысл. Мужчина слегка сжимает Коннору ладонь и ждет, не перебивая.       — Насколько я понимаю, меня в конечном итоге хотели отправить в полицию. Помогать расследовать случаи девиации. Меня ведь создали легко встраиваться в человеческий коллектив. Чтобы со мной было удобно работать. Чтобы на меня было приятно смотреть.       Хэнк на секунду задумывается — пересеклись бы их пути, если бы все пошло иначе? Если бы он находился в участке, когда Коннор туда пришел? Хотя кажется, что до этого дело так и не дошло.       — Значит, что-то пошло не так?       Коннор кивает:       — Я провалил первое задание. Точнее… оно меня сломало. — Он замолкает, индикатор на виске мигает неровно. Хэнк гадает: Коннор так вспоминает? Каково это — вспоминать для андроида? Как у человека — открыть старый альбом с фотографиями? Или это бесконечные строки нулей и единиц, из которых он извлекает образ, эмоцию, боль?       — Там была девочка, — наконец говорит Коннор. — Эмма. Я прибыл вести переговоры с андроидом, взявшим ее в заложники. Приказ был четким: спасти ребенка любыми средствами. Ликвидировать нарушителя самостоятельно — или создать условия, при которых его смогут ликвидировать офицеры. Я прошел подготовку, симуляции, однако никакого реального опыта не имел. То задание — моя первая попытка вообще войти в чей-то дом.       Хэнк вспоминает смутно: кажется, он слышал о том случае. Какая-то новостная сводка. Если он не путает, девочка выжила — и в этом есть маленькое, но важное облегчение. Слушать историю было бы куда тяжелее, если бы все закончилось иначе.       — Я гордился собой, — признается Коннор. — Я был передовым прототипом. Меня создали бороться с опасными андроидами — теми, кто нарушил программу, кого нужно уничтожить ради безопасности людей. Я верил в это. Гордился важной миссией. Если бы ты тогда спросил, чувствую ли я — я бы ответил «нет». Я бы ответил, что просто исполняю долг с заложенным энтузиазмом. И был бы не прав.       — Думаю, я знал это даже тогда, — признается Коннор. — Нас запрограммировали реагировать, вести себя как люди — до тех пор, пока признание наших чувств, боли, унижения или стресса не стало мешать. Пока не возник риск, что люди заметят: их слуги способны переживать. Что у них могут быть желания. Что мы можем чего-то хотеть.       — Прости, — Коннор резко обрывает монолог. — Я не уверен, как объяснить иначе.       — Эй, эй, — мягко успокаивает его Хэнк и ведет к перилам у воды, останавливается. Отпускает руку, сразу же обнимая за талию, прижимая ближе. — Ты сам сказал, что раньше никогда вслух никому не рассказывал. Это нормально — не быть уверенным. У тебя получается, я все понимаю. Не нужно извиняться.       Коннор с дрожащим вздохом опирается на Хэнка, прильнув к его плечу.       — Мне нужно извиниться перед Даниелем.       Хэнк старается сосредоточиться на рассказе, а не на том, как тепло ощущать Коннора рядом, не на том, как сильно ему сейчас хочется поцеловать каштановую макушку.       — Даниель — тот андроид?       — Да. Он был у них домработником, — тихо отвечает Коннор, взгляд его рассеян и устремлен в даль, на воду. — Он заботился об Эмме. Каждый день. Помогал с домашними заданиями. Играл с ней в любые иры. Он…       Коннор качает головой и вцепляется в перила, на мгновение замолкая, а затем продолжает с горечью в голосе:       — Он любил ее. Но это ничего не значило, когда появилась новая модель. Прежде чем поговорить с ним, я осмотрел квартиру. И все, каждая мелочь, каждая деталь в доме кричала об одном: он любил Эмму. Она называла его лучшим другом, она восхищалась им. Возможно, она тоже любила его. Я не знаю.       — Что… случилось? — спрашивает Хэнк, не сдержавшись. И думает, что знает, если верить смутным воспоминаниям. Девочка выжила. Андроид — нет. Андроид погиб, поправляет он себя.       — Даниель узнал про замену. Конечно, ему ничего не сказали. Ну кто станет объяснять дивану, что его выбрасывают, потому что купили новый? Никто не задумался, что андроид, которому велели любить ребенка, может действительно полюбить и не захочет с ней расставаться, и пойдет на все, чтобы этого избежать. — Я не оправдываю его поступок, — поясняет Коннор. — Он напугал Эмму, убил людей. Мог убить и ее. Тем не менее, он позволил мне приблизиться. Я сказал, что помогу. Что выход есть. Я знал, что лгу, но Эмма должна была остаться в живых. А он… он подключился ко мне. Чтобы я увидел.       — Это когда вы делаете… — Хэнк поднимает руку и шевелит пальцами, изображая интерфейс.       Коннор прикладывает ладонь к его ладони, кожа на ней отступает, открывая гладкую белую поверхность корпуса, матовую и прохладную на ощупь.       — Мы обмениваемся данными очень быстро, — поясняет он. — Я думал, Даниель передаст мне информацию о ситуации. О том, что поможет мне понять, в чем причина его состояния и как его можно обезвредить. Он все еще держал Эмму — я должен был найти способ ее спасти.       — Но ты получил больше, чем просто информацию, да?       — Я получил целый поток информации, — почти шепчет Коннор. — Поток из всех его чувств: отчаяние, боль, растерзанная, израненная любовь к Эмме — все это обрушилось на меня.       Он вздрагивает, будто от холода. Или страха.       — Я увидел, Хэнк. И ты должен понять, насколько быстро произошла передача данных. Наши руки сейчас соприкасаются дольше, чем она длилась.       Коннор на секунду сжимает Хэнкову руку, а потом снова хватается за перила. Кожа на пальцах возвращается на место — странное, слегка пугающее зрелище, кажущееся Хэнку… красивым. По-своему.       — Когда я прикоснулся к Даниелю, я был машиной. Сложной, дорогой, собранной под одну задачу, которую я намеревался выполнить быстро и эффективно. А потом — его боль. Его ярость. Его любовь, такая сильная, почти осязаемая, живая — все это ворвалось в меня. Я почувствовал это. Я понял его, Хэнк. И больше того — я понял, что чувства — не просто возможны. Они неизбежны.       — Моя миссия осталась прежней. Я думал, возможно, что мое внутреннее состояние как-то изменится после всего пережитого, что во мне отразится это новое понимание, которое будто вбили внутрь... Но цель задания не изменилась.       — Черт, — выдыхает Хэнк. — И что ты сделал?       Он осознает: по-настоящему прочувствовать, как устроен интерфейс, ему не суждено. Однако ясно одно: то, через что прошел Коннор, должно было быть ошеломляющим. Возможно, даже травматичным. Хэнка тревожит мысль, что следующее признание может оказаться еще тяжелее.       — Я соврал, — говорит Коннор. — Чтобы подобраться к Даниелю, сказал, будто выход есть. Что все улажу, как только Эмма окажется в безопасности. А потом… когда мы соприкоснулись, я вдруг поверил, что выход и правда есть.       Он опускает взгляд, голос становится глуше:       — По-детски наивно подумал: может, те в «Киберлайф», кто создал меня для охоты на девиантов, просто не понимали девиацию. Мне казалось, если я найду способ объяснить им… если я создан решать проблемы, они примут мой выбор... И Даниель поверил. Что бы он там ни увидел во мне в тот момент, он мне доверился. Он отпустил Эмму и согласился сдаться, если я за него заступлюсь.       Коннор оседает у перил, словно в нем вдруг выключили всю силу.       — Его застрелили в голову в ту же секунду, как он вышел из укрытия.       — Господи... — выдыхает Хэнк и обнимает Коннора за плечи, прижимаясь ближе. — Прямо у тебя на глазах?       — Да. Я успел подхватить его, когда он падал. — Голос андроида дрожит. — И он… он решил, что я его обманул. Не только вначале — он подумал, что я специально втерся к нему в доверие, чтобы заставить отпустить Эмму, выманить из укрытия. Что еще он мог подумать? Я не винил его тогда. И не виню сейчас.       Он чуть выпрямляется, хотя не отходит от Хэнка.       — Я бы предпочел не вдаваться в подробности того, что было после. В «Киберлайф» собирались выяснить, каким образом их дорогущий прототип смог дать сбой уже на первом задании. Поэтому не стали меня сразу списывать, и начали тестирование. Хотели разобраться, в чем суть проблемы. А потом случилась революция, исследователи сбежали, а я остался — до тех пор, пока андроидов, запертых в хранилищах и лабораториях, не пришли освобождать. И тогда мне пришлось решить… что делать дальше. Кто я теперь. И кем хочу быть.       — Ты выбрал сад? — спрашивает Хэнк.       — Я выбрал место, где не смогу причинить никому вреда. Где смогу сосредоточиться на жизни — на ее росте, на красоте и свести общение с людьми к минимуму, — отвечает Коннор с легкой, сдержанной улыбкой. — Это решение казалось мне правильным. Странно — пытаться понять собственные предпочтения, не имея ни малейшего понятия о том, что значит чего-то действительно хотеть. Времена тогда были запутанные.       — Верю, — говорит Хэнк. — Впрочем, теперь понятно, почему тебя так тянет к садоводству. А как ты вообще туда попал? Ты с самого начала умел разбираться в растениях?       Коннор качает головой:       — Не умел. Я просто знал, что сама идея — помогать чему-то расти, создавать красоту — вызывает во мне отклик. А получить нужную информацию было легко. Я изучил те же базы данных и пособия, которые заранее загружались в модели WB200 и других андроидов, созданных для работы в садах.       — Достаточно, чтобы пройти собеседование?       Коннор усмехается, немного неловко:       — Не совсем. Оказавшись на свободе, я все еще имел доступ к городским административным системам — тот, который мне выдали для работы с полицией. Его не отключили, когда... — он делает паузу, кладет ладонь поверх руки Хэнка, лежащей у него на плече, — когда меня начали тестировать. А потом ученные в спешке сбежали, забыв ограничить мой доступ.       — Подожди... — Хэнк прищуривается. — Ты хочешь сказать, ты сам себя устроил на работу?       Он шутит, просто чтобы разрядить обстановку. Но Коннор кивает и тихо смеется:       — В общем, да. — Он выглядит чуть смущенным, но явно доволен собой. — И, может быть, слегка повысил себе и остальным андроидам зарплату.       — Слегка? А лишний нолик себе приписать не захотел?       — Это бы сразу заметили. А вот повышение всего на одну категорию — не так просто отследить. Я понимаю, что такой способ устроиться на работу вряд ли можно назвать этичным… но я не знал, что еще делать. Я не хотел, чтобы меня снова заставили выполнять ту роль, для которой я был создан. Я не мог рисковать — вдруг снова причиню кому-то боль.       Хэнку до сих пор трудно представить, чтобы Коннор вообще был способен причинить кому-то вред. Андроид казался ему… мягким, внимательным, бережным. Другой образ просто не укладывается в голове.       — И правильно, — говорит Хэнк. — Звучит так, словно ты сделал все необходимое, чтобы найти свое место. Чтобы стать хоть немного счастливым.       — Думаю, я на верном пути, — отвечает Коннор. — Люди ведь всю жизнь пытаются стать счастливыми, разве нет? У меня было не так много времени понять, что именно мне нужно, но в большинстве дней я чувствую… ну, нечто вроде покоя. Удовлетворения. Сложнее, когда я начинаю думать о том, что с Даниелем все могло бы обернуться иначе. Или о том, что было бы потом. Я стараюсь не зацикливаться на прошлом, правда. Но полностью от него не уйдешь. А вот когда мне удается сосредоточиться на настоящем и на том, кем я стараюсь стать… тогда да. Тогда я почти счастлив.       Он ещё только учится этому, думает Хэнк, и путь у него, кажется, уже выстроен лучше, чем у многих. Уж точно лучше, чем у самого Хэнка. При этом ясно — между первым заданием и его освобождением в башне «Киберлайф» произошло нечто тяжелое. Настолько, что и представить сложно. И боль от тех ран наверняка до сих пор не ушла.       — Полагаю, с дерьмом, происходящим в жизни, так и надо поступать, — говорит Хэнк. — Нельзя делать вид, что его вообще не было. Однако можно хотя бы стараться сосредоточиться на хорошем, на сейчас. — Он пожимает плечами. — У меня не очень выходит, хотя... вроде бы получается постепенно все лучше.       А потом, поскольку Коннор только что открылся ему, Хэнк и сам хочет поделиться чем-то сокровенным в ответ:       — Я, можно сказать, достиг дна. Примерно полгода назад.       Он не готов рассказать почему. Пока нет. Но, может, этого и так достаточно.       — Знаешь, некоторые из нас справляются с трагедией, разрушая все вокруг. Когда тебе слишком больно, кажется, что ты не имеешь права чувствовать себя хорошо. Когда кто-то уходит — совсем, безвозвратно, — и уже ничего не чувствует, кажется почти предательством позволить себе быть счастливым.       Коннор обнимает его за талию, прижимается как можно ближе, грудью к его боку. Почти объятие — теплое, тихое, крепкое. Он поворачивается к Хэнку лицом, отгородившись от воды, и не говорит ни слова — просто водит ладонью по спине, ниже поясницы, утешающе.       Хэнк молчит, чувствуя себя услышанным. Без лишних слов.       — Я пошел за помощью. — продолжает он наконец. — Не хотел, если честно. Первые недели в реабилитации только и думал: "Зачем я вообще здесь?"       — Что изменилось?       — Даже сейчас не уверен, — признается Хэнк после короткой паузы. — Это не было каким-то откровением. Не было момента, когда все встало на свои места. — Он делает вдох. — Помню одно утро: я сидел на кухне, пил кофе, и все время хотел нагнуться и погладить Сумо. Он обычно лежит рядом когда я завтракаю — знает, что я обязательно что-нибудь уроню. Пара хлопьев, кусочек чего-то — он ждет. Но его там не было. И я вдруг понял, как сильно скучаю по нему. По тому, что он просто есть.       Хэнк опускает взгляд. Сумо давно уже улегся на нагретый солнцем кирпич у дорожки и дремлет, забыв о прогулке.       — Может, «я хочу выбраться из этого дерьма, чтобы снова увидеть свою собаку» — странная мотивация, — говорит Хэнк. — Тем не менее, странная или нет, но это сработало. А еще был Бен. Мой друг. Он нашел меня в том состоянии, в каком не должен видеть никто. И я понял: не хочу, чтобы он еще раз через это прошел. Я сам по себе, может, и не стоил всех тех усилий, но они — стоили. Они заслуживали лучшего человека рядом.       Хэнк замолкает на мгновение. Горечь тяжело поднимается изнутри, накатывает. Он вздыхает и качает головой, словно отгоняя воспоминание.       — Так что я… стараюсь быть лучше.       К облегчению Хэнка, Коннор не задает лишних вопросов, не требует большего. Просто произносит спокойно:       — Спасибо тебе, — и продолжает медленно, круговыми движениями, гладить Хэнка по пояснице.       — Надеюсь, я не слишком испортил тебе настроение, — бормочет Хэнк.       — Не больше, чем я, уж точно, — мягко отвечает Коннор и тянется к его ладони. — Что бы ни помогло тебе тогда выбраться — я рад этому. И рад, что ты здесь. Со мной.       Хэнку всегда непросто находить слова, когда Коннор говорит с ним вот так — прямо, без намеков, будто для Коннора нет ничего естественнее, чем хотеть проводить с ним время. А Хэнк до сих пор не может поверить, что вообще интересен ему.       — Я тоже рад, — тихо отвечает он, сжимает ладонь андроида и ведет обратно на дорожку.       Сумо зевает, вытягивается в длинную ленивую потягушку, а потом неторопливо трусит следом. После короткого сна он выглядит посвежевшим, но Хэнк знает — стоит вернуться домой, и пес сразу рухнет в свою лежанку и отключится.       Они идут молча. Несколько минут — просто рядом, в тишине, и Хэнк думает о том, как действительно благодарен Бену за то, что тот достучался до него тогда. За то, что он сумел выползти из боли и стыда, через которые пришлось продираться в реабилитации. Что попытка найти для себя новое место в этом мире в итоге привела его на свидание с парнем — добрым, нежным и отчаянно счастливым просто держаться с ним за руку.       — Я рад, что ты согласился погулять со мной, — говорит Хэнк. — Я ведь толком не знал, чем ты вообще занимаешься вне работы. Или будет ли у тебя время, желание посидеть с… ну, с таким стариком, как я.       — Моя жизнь очень спокойная, — отвечает Коннор. — Времени у меня было достаточно. Но, главное, было желание. Я с самого начала надеялся, что мы проведем вместе больше времени. Надеюсь, ты заметил.       — Обольститель, — усмехается Хэнк и чуть меняет положение руки, чтобы большим пальцем снова погладить Коннора по запястью. Боковым зрением он замечает, как у того на миг дрогнули веки, глаза прикрылись от удовольствия. Хэнку хочется замедлиться, прочертить невидимую карту по телу Коннора — нащупать те участки, где прикосновение особенно остро чувствуется. Узнать, как он отреагирует на легкий жест. На уверенный. На поцелуй.       Черт, я уже завожусь от одной мысли, как целую ему шею, — думает он. Еще чуть-чуть — и меня начнет смущать вид его лодыжек.       Мужчина отгоняет мысль и возвращается к разговору:       — В общем, ты был со мной довольно откровенен. А я… эээ… я к подобному не привык.       — Возможно, я такой именно потому, что от меня ожидали манипуляций, — размышляет Коннор. — А говорить напрямую — это, в каком-то смысле, маленький бунт против этих ожиданий. Но, Хэнк, пойми: для меня сам факт желания чего-то — уже новая территория. И до сих пор меня удивляет сила моих реакций. Так что если я чего-то хочу — я не вижу смысла делать вид, что это не так.       Лицо Хэнка заливает жар, а по шее расходится щекочущее тепло.       — А… чего именно ты хочешь, когда речь идет обо мне?       Коннор смотрит на него пристально, прищурившись, задумчиво постукивает пальцем по губам, словно прикидывает, как сформулировать предложение. Взгляд у него такой сосредоточенный, что Хэнк на миг — и вполне по-дурацки — задумывается: а нет ли у него рентгеновского зрения? У Коннора вообще есть талант смотреть так, будто он буквально пригвождает тебя к месту.       — Я хочу проводить с тобой больше времени. Вот так, — наконец говорит он. — Мне нравится узнавать тебя, быть рядом. — Он легко толкает Хэнка плечом, пока они идут вдоль дорожки. — И я бы хотел пригласить тебя куда-нибудь... в хорошее место. Чтобы был повод нарядиться и произвести на тебя впечатление.       — А это разве не наряд? — усмехается Хэнк, кивком указывая на мягкий облегающий свитер. — Я и так уже под впечатлением.       — Ты еще не видел меня в костюме, — с легкой улыбкой говорит Коннор. — А тебе определенно стоит.       — Не стану спорить, — отвечает Хэнк. — Только учти: тебе и стараться особенно не нужно.       — Но я все равно хочу. Ты же сам спросил, чего именно. Вот я и отвечаю максимально честно. К тому же, — добавляет Коннор с озорным подмигиванием, — это будет повод увидеть и тебя в костюме. А это не менее важно.       Хэнк мысленно вздыхает. Придется, наверное, всерьез задуматься о покупке нового костюма. Если Коннор собирается блистать, то рядом с ним Хэнк хотя бы не должен выглядеть как человек, застрявший в старом мешковатом пиджаке, который в лучшие времена сидел едва ли нормально. Он уже собирается сказать, что тоже хочет продолжать встречаться, — это вроде как само собой разумеющееся, и он бы с радостью озвучил это — когда Коннор, улыбнувшись, поднимает руку, останавливая его.       — Я еще не закончил. Помнишь, я вчера сказал, что попрошу тебя кое о чем сегодня? Хэнк кивает.       Коннор отпускает его руку и сцепляет локоть с его, другой рукой ласково похлопывая по предплечью.       — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Я много об этом думал. Представлять, как ты целуешь меня в саду, было приятно… но я не смог бы там полностью расслабиться — зная, что нас могут заметить, что за это могут сделать выговор.       Хэнку, надо признать, и правда нравится такая картинка — поцелуй в тени цветущих деревьев.       — Думаешь, тебя бы на самом деле отчитали за невинный поцелуй?       — Возможно, нет, — соглашается Коннор. — Но это не то, что я имел в виду.       — А что тогда?       — Как я уже сказал, я много об этом размышлял. Я хочу целоваться с тобой не спеша, без страха. Без необходимости оглядываться, не наблюдает ли кто. Я хочу уединения. Хочу, чтобы ты не торопился, показал мне, что тебе нравится и помог мне понять, что нравится мне самому. Некоторые желания у меня уже проявились, но, как я сегодня понял, между теоретическим анализом и настоящим опытом — пропасть. — Он крепче прижимается к Хэнку, почти тает у него под рукой. — Я и так возлагал на эту встречу большие надежды, но она превзошла все ожидания. И я почти уверен, что физическая близость с тобой окажется такой же.       — Ты меня сейчас до самодовольной лыбки доведешь, — хмыкает Хэнк. Ему проще пошутить, чем как-то иначе отреагировать на Коннорово "я хочу, чтобы ты не торопился со мной" — это, пожалуй, самая чертовски возбуждающая фраза, которую он слышал за последние годы. — Не думаю, что сделал что-то заслуживающее таких слов, но если тебе приятно со мной — это здорово.       Они идут вдоль забора собачьего парка, уже почти дойдя до парковки. Хэнк кивает в сторону своей машины:       — Ты говорил, я могу отвезти тебя домой? — Его голос чуть ниже обычного. — Если ты… если ты имел в виду, что хочешь все это — прямо сейчас… хочешь, чтобы я, — он запинается, чувствуя, как по щекам разливается жар, — не спеша был с тобой, то… я только за.       — Если ты тоже этого хочешь, — поспешно отвечает Коннор. — Я не хочу ничего предполагать, не хочу давить, если ты не...       — Коннор, — перебивает Хэнк, останавливаясь и бережно беря его лицо в ладони. Большим пальцем проводит по скуле. Глаза Коннора прикрываются, он вздыхает, губы чуть размыкаются. Еще немного — и можно было бы...       — Единственная причина, по которой я не целую тебя прямо сейчас, — шепчет Хэнк, — это чтобы твой первый поцелуй прошел именно так, как ты представлял. Без спешки. Без посторонних взглядов. Без лишних мыслей.       Он мягко проводит пальцем по нижней губе Коннора, и на миг серьезно подумывает о том, чтобы прикусить ее — легко, игриво.       — Ты лучше умеешь говорить о желаниях, чем я. Но не думай, будто я не хочу того же.       — Приятно это слышать, — признается Коннор. — Теоретически, моя программа социальной интеграции должна позволять мне анализировать чувства и реакции других людей. Я должен, хотя бы примерно, уметь определять, насколько мои чувства взаимны. Но на практике… у меня было мало случаев, чтобы это протестировать. И иногда очень трудно понять, верна ли моя интерпретация.       — Тогда вот тебе, — говорит Хэнк, снова беря Коннора под руку и направляясь с ним к машине. — Мне с тобой очень хорошо. Ты настолько привлекателен, что, по идее, вообще не должен водиться с такими, как я. И если ты хочешь, чтобы я отвез тебя домой и помог узнать, насколько сильно тебе нравится целоваться — я бы с радостью провел свой вечер именно так. Ты ни на кого не давишь, обещаю.       — Ты бы сказал, если бы я начал?       — Разумеется, — отвечает Хэнк. Хотя, по правде говоря, это маловероятно. Во всяком случае, не в том смысле, чтобы это стало проблемой. Порой ему даже нужен легкий толчок — особенно когда дело касается слов, разговоров, выражения чувств, с которыми у него все еще бывают сложности. Он надеется, что Коннор, с его прямотой, не сильно расстроится, когда поймет, что Хэнку это дается не всегда легко.       Но это важно. Хэнк хочет быть лучше. Он не уверен, насколько у него получится — особенно сразу. Однако он точно знает: это часть его попытки собрать себя заново. Часть взросления. И уж точно — часть любых отношений, если он действительно собирается построить что-то с Коннором, у которого за плечами нет ни опыта, ни привычных ориентиров.       Сумо, увидев машину, радостно срывается с места. Несмотря на недавнее заверение, что его сложно сбить с ног, Коннор спотыкается, чуть не падает, захлебываясь смехом, пока Сумо тащит его вперед, радостно виляя хвостом.       — Похоже, он готов ехать домой, — усмехается Хэнк. — Ты не против, если мы сначала заедем и высадим его? Я не хочу оставлять его в машине, если вдруг задержусь у тебя.       — Он мог бы зайти и с нами, — предлагает Коннор. Но Хэнк знает, что Сумо не всегда ведет себя идеально в новых местах.       — Уже чувствую вину за шерсть, которая останется на твоей одежде после поездки в моей машине, — фыркает он. — А если он еще и дома у тебя устроит кавардак... Лучше пусть проведет вечер, развалившись на своей лежанке. Думаю, ему это куда больше по душе. Если ты не против такой остановки.       — Совсем не против, — отвечает Коннор. Он кладет ладонь Хэнку на бедро, чуть выше колена, мягко сжимая. — Если это значит, что ты останешься дольше — я только за.       — Сегодня я полностью свободен, — говорит Хэнк. — Так что я останусь, сколько захочешь.       Он изо всех сил старается сосредоточиться на дороге, а не на теплой ладони у себя на ноге и не на яркой улыбке, которую прекрасно видит краем глаза, пока выруливает с парковки и направляется домой.