По законам военного времени

      В это же самое время Берендеев, с рыком надевая крылатку с меховым воротником и запахивая её на груди, предлагал Штилю и Парфёнову встретиться вечером в ресторации и отметить столь чудесное окончание дела. То, что виноват Гришка, никто не сомневался.       Только Штиль, кивая и притом глядя им в самые глаза, выражал немое осуждение. Но Порфирий Петрович, влезающий в пальто, на него не глядел и Берендеев перестал, махнув рукою.       Штиль ушёл берёзками, желтеющими от извести на домах, и пришёл к себе в мертвецкую. Поглядел на синие, костлявые, с почерневшими ногтями ноги, торчащие из-подо простыни, сел за стол и, не снимая крылатки, стал глядеть на бумаги, потом в окно, потом на небо, мучнистое, белое, как сахар, и закрытое облаками, словно бы готовился дождь. Штиль не сдержался и, фыркая, помотал головою. Он, поглядев на подследственного пусть даже из угла, видел, что этот парнишка с открытым ртом и застывшими глазами явно не мог никого убить. Навряд ли даже, что он, заимев пистолет, стал бы с ним что-то делать – разглядывал бы, скорее, и хлопал глазами.       Штиль выпучил глаза и, качая головою, снял-таки боливар и широко раскрытыми глазами, опять качая головою, стал глядеть на него. И, усмехаясь, встал, повесил его на вешалку, со вздохом снял крылатку, влез в халат и опять стал глядеть на синие, костлявые, с почерневшими ногтями ноги. Утром привезли: пьяница какой-то сослепу в полынью свалился, так его и видели. С ним и набухшие, ни к чему негодные дрова были – вот лежат вместе с выловленным шарфом. Супруга вон приходила плакала, голыми руками лицо закрывала, чуть в ноги не валилась с вопросом, что делать. А он что мог сказать – взял её за плечи, поглядел в самые глаза и, сказав, что горе у неё, а он ничем ей помочь не может, вытолкал на улицу, тут ж запер за нею двери и привалился спиною к ним. А всё же двери-то ветхие, дерева как нет, одна краска - слышал, как она за дверьми рыдала. Подошёл уж к столу, собрался было заключение по её мужу писать, да увидел, как она, что соляной столб, стоит, куда он её поставил.       Не смог с совестью бороться. Одна, пропадёт же! Ещё ведь и Грушенька вспомнилась – в Сибири, одна-одинёшенька.       Он в чём был, в халате да шарф набросил, вышел на улицу, взял её за плечи и, подталкивая сзади, довёл до дверей, там заперся, усадил её всхлипывающую за стол, задёрнул наконец эту несчастную простынку, чтоб женщина не глядела, и стал, разбирая жестяные кружки и колбы разбирать, искать, где же тут чайник стоит. Нашёл, налил его до краёв из рукомойника, ради чего пришлось стучать по его проржавевшим бокам, и поставил кипятиться на спиртовку.       – Эх, баба! – сказал он, сев на иной стул.       – Да что ж делать, Ваше Благоро-одие! – всхлипывала она, утирая под глазами платком. – Хоть самой иди и топись! У нас ведь малюток двое, совсем ведь ещё… в рубашечках… ещё трёх постов не минуло.       – Э, молчи ты! Замёрзла, чай, вся, – потрогал он её руку, лежащую на столе. – Так и есть! Снимай свою шубейку, греться будешь.       Она, всхлипывая и мотая головой, как болванчик, сняла шубейку свою, опустила на плечи красивый платок и обнажила гладко приглаженную русую голову, клонящуюся к столу.       – Ну что, готово. Пей, баба. – И он пододвинул ей жестяной стакан, полный кипятка и с каплею коньяку.       – Спасибо, Ваше Благородие… Я и как благодарить вас, не знаю…       – Э, дура, пей, пока не остыл.       И Штиль, упирая руки в бока, поглядел на пустой рукомойник. Жаль, что всё вылить пришлось. Привезут – так ведь и нечем руки помыть. Но всё же перед ним сидела ещё живая, хотя и в глубоком горе женщина. И, вспоминая Грушеньку, он сжал губы и помотал головою, после чего опять сел и стал глядеть в лоб женщине.       Кое-как он её успокоил, спросил, откуда будет. Из Вятки. Муж её каретник на все руки был, да приложиться очень уж любил, вот и попался… Тут она опять стала было плакать. Он ей «ну! ну!»; сказал ехать в Вятку в свою общину, а уж коли и денег на билет нет, что он понял по её глазам, то вот «держи, баба, не поминай лихом» – да и дал, решив уж не побрезговать, красненькую. Она как возьмётся за нею, ничем не отдерёшь, и глядит в самые глаза, рот распахнув; уж как только не назвала: и миленький, и отец наш – и что вовек помнить будет.       – Только смотри, – погрозил он ей пальцем, – чтоб на место доехать, а не куда-нибудь ещё!       И, сложа руки на груди, сказал ей идти.       Она закивала и, сунув красненькую под рукав шубейки своей дрянненькой, сложила руки на груди и, кланяясь и улыбаясь, ушла. Штиль только и мог что вздохнуть, двери за ней затворить и поглядеть на неё в окно.       Он выгнал её опять, но теперь уж она шла сияющая, в криво повязанном платке, с торчащими из-под него волосами.       Штиль помотал головою, отогнал воспоминание и, сам с собой разговаривая, туго затянул шейный платок.              Среди чёрных сюртуков, фраков и портьер горели свечи, вспыхивали ими окна.       – Ну, господа, – потирая рука, промурлыкал Парфёнов, – выпьем за удачное окончание дела.       – Завтра же доложим градоначальнику, – бахвальствовал Берендеев.       – Я вам, господа, официально заявляю: не Гришка.       – И что вы, кроме заявления своего, сказать на этот счёт можете? – склонил голову набок Парфёнов.       – Ну, если вы мне позволите произвести его освидетельствование хоть завтра, я его выпишу в жёлтый дом.       – Доктор, – перегнулся через стол Парфёнов, – вам оно надо? Нам бы эту полосы беспросветную закрыть, а не человеколюбием заниматься.       – Как изволите… – потирая в руке ложку, бормотал, кивал Штиль. – И что бы на это Лариса Дмитриевна сказала, вы не думаете?       – Ларисы Дмитриевны здесь нет.       – Ну да, с глаз долой – из сердца вон.       – Доктор! – зашипел Парфёнов, широким жестом ослабляя шейный платок.       Берендеев, кладя обе ладони на стол, оглянулся на них и сказал, будто бы только вспомнил:       – Вы Елизарова не видели? С самого допроса не имел чести…       Генрих Иванович поглядел большими глазами. Порфирий же Петрович мотнул головою книзу.       – И куда же он ушёл…       – Захочет есть – придёт.       – Как бы ни так! – громко сказал и, щурясь и плотно сжимая губы, стал смотреть на него Штиль.       – А с чего вы взяли, что не придёт?       – У него хозяйка квартирная, – доктор причмокнул, – баба русская… готовит! М-м-м! Пальчики оближешь, а то и за мясо примешь – съешь. – Вытянул Штиль лицо.       Порфирий Петрович с подрагивающими губами, улыбаясь поглядел на доктора:       – А вы, доктор, чай, пробовали?       – Пробовал-с! Да-с… Мальчонку я у неё лечил. Побежал он с друзьями на реку играть, зимою, в святки, и бух в прорубь. Они его и так, и эдак, тянут, тянут, кого-то сообразили и за матушкою его, Варварой Ильиничной, послать… Кое-как вытянули, она его в своём платке пуховом домой и утащила, а он возьми да схвати горячку… Я как ни мучался, она как над ним слёзы ни лила, душу прибрал.       – Да-с, – покивал Парфёнов.       – Ужасное дело-с! – согласился Берендеев.       Наконец принесли им ботвинью, наваристую, с укропчиком да с картошечкой, половиною яйца украшенную, потом поставили и курицу, маринованную с луком, принесли и водки полный графин, на закуску яблок нерезаных, красных, вытянутых.       Уж отведали они первое и второе, сложили тарелки одна в одну, подчистую вылизанные хлебом, и стали глядеть на яблоки. Съесть-то все желали, руки даже тёрли от здорового аппетиту, но резать не хотелось – не то чтобы лень была, хотя и она, несомненно, присутствовала, но хотелось посмотреть на такой редкий зимой деликатес.       Ещё чувствовались солёненькие, в нос отдающие, крепкие вкусы, ещё брюхо было полное, висло и пёрло прочь из сюртука, уж опять текли слюни.       Господа ещё не расходились, начинались только танцы жилистых седых господ с хохотушками, тоненькими, в атлас зашитыми. Ударял, руки высоко вздымал концертмейстер, взвивалась, держась за края шёлкового шарфика, певица до самых высоких нот. Она глядела с ласкою и улыбкою на концертмейстера с горящими глазами, седого, как заяц, вертлявого и тоненького. За окном мёл снег.       И, пока смотрели, господа Парфёнов и Штиль опять сумели поспорить.       – Я говорю: виноват.       – А я говорю: нет. Вы мне, как опытному человеку, поверьте. Психотип не тот и здоровье лучшего оставляет желать…              Надо Берендеевым возвышалась голова Голохватова. Высоко поднятая, русая, с потными от папахи и мокрыми от снега волосами.       – Вот так-с, Ваше Превосходительство!       – Да это же прекрасно, голубчик! – прошёлся Голохватов по кабинету, наклоняя голову и потирая усы. – Надо этого негодяя казнить не медля! Да… Нельзя, чтобы тот беспредел повторялся вновь. – Он поиграл усами, щурясь и подымая глаза на Берендеева, тут же вытянувшегося. – Знаешь что, голубчик: я прямо сегодня же напишу Владимиру Андреевичу, а за тебя, голубчик Астафий Иванович, замолвлю словцо… Понимаешь? Да и полковника Елизарова не забуду… А где, кстати, он?       – Со вчера не был!       – Печально. Когда явится, пошли ко мне…       – Так точно-с!       – Ну и ладненько… – похлопал в ладони Голохватов и, нацепив папаху, подошёл уже к двери. – Не прощаюсь! – И, надвигая её на самый лоб, вышел.       Берендеев повалился в кресло, утирая холодный мокрый лоб. Поглядел на государев портрет и, щурясь и бессильно хохоча до сухих сжимающихся лёгких, наклонился к коленам и стал стучать по ним ладонями. Ну что ж так, думалось Астафию Ивановичу… ему не нужен был ни чин, ни орден, хотя они грели душу всё сильней, но спокойствие… но отношение к нему как к человеку, личность, пусть даже зазнающейся, а не то это пренебрежительно-снисходительное от градоначальника, кружившегося в московском высшем свете. Он, как солдат в чистенькой ещё не разношенной шинельке, хотел другого, чего-то совсем искреннего, честного… И чёрт бы побрал всех этих нигилистов! Астафий Иванович, краснея и мигая заслезившимися глаза, качал головою. Уйдёт в отставку – и чёрт с ним!       В кабинет вошёл Гусев и, прикладывая к башлыку руку, забормотал что-то.       – Ну что ты бормочешь! Ну что ты бормочешь! Говори внятно. – И Астафий Иванович отвернулся к лежащим на столе бумагам, перебрал их и зыркнул на Гусева.       – Ваше Высокоблагородие, доктор вас требуют. Просят, чтобы вы их к подследственному пустили…       – Просят так просят… Проси! – перед лицом рукою дёрнул, чуб приподнял, как козырнул. – Подожди, Гусев. Почему ты в башлыке?       – Так я, – сглатывая и оглядываясь, заговорил Гусев, – на улице дежурю.       – Так чего ты докладываешь? Подожди – где Артюхов?       – У его жены, Марьяны, вчера именины были… Кутнули, знаете, Ваше Высокоблагородие…       – Кутнули, говоришь!       Астафий Иванович, с шумом отодвинув своё кресло, встал и, взявшись за ручку двери, поглядел на Гусева.       – Ваше Высокоблагородие…       – Иди и служи! А не покрывай не пойми кого.       Гусев с опущенною головою и ползущими ниже всё и ниже лопастями, которые он кое-как обмотал вокруг шеи, вышел в снег, тогда как Берендеев остановился и упёр руки в бока над Артюховым. Рот разинут, весь он потёк на стул, штык валялся на полу рядом.       Астафий Иванович уже думал устроить ему тут, когда позади послышались быстрые шаркающие шажки, после которых раздался кашель и за спиною у него возник Штиль.              Штиля пустили в холодную, ледяную, как улицу, с стенами красного камня и сырыми, закоптелыми решётками.       Городовой встал навытяжку у него за спиною, Генрих Иванович же, посидев несколько времени в боливаре, положил его на колена и стал делать заметки. Своей клетчатой крылатки он не снимал. Грыз карандаш, щурил глаза, чёркал и повизгивал даже.              Обмёрзлыми, как восковыми, берёзками с ветками, на которых пробивались ещё почти и даже, кажись, виднелись серые, жухлые листья, они шли к дому полковника Елизарова. Дом виднелся уже издалека своим красным каменным боком, тяжёлыми серыми рамами и мутными стёклами.       Штиль и Берендеев взволновались долгим отсутствием на службе полковника Елизарова, и потому решились, недолго думая, сходить к нему домой. Оба чувствовали некоторое смущение, некоторое нежелание быть сейчас на служебных местах от встречи с градоначальником. Берендеев от встречи с сей персоной в управление, а Штиль от вида его проезжающего в своей карете, золотистой, обитой изнутри красным бархатом с чеканным видом самого градоначальника и кивка с лёгкою улыбкою.       Ещё издалека Штиль приметил хозяйку Елизарова, стоящую в тонкой блузе и в платке внакидку с тазом в руках. Стоило им подойти поближе, он окрикнул её:       – Эй, Варвара Ильинична! – А она как взмахнёт руками, чуть таз не выронит, и головою качать станет.       – Батюшки святы, вы ли это, отец мой, благодетель, Генрих Иванович?       Астафий Иванович усмехаясь и исподтишка поглядел на доктора, семенившего навстречу Варваре Ильиничне.       Варвара Ильинична была женщина высокого роста, полная, с смуглым, почерневшим от горя лицом и совсем теряющимися на нём узкими, подслеповатыми глазами.       Она голову свою наклонит, да и смотрит на Генриха Ивановича, к ней голову поднимающего, сунув таз под мышку.       Доктор хихикнул.       – Мы по душу барина твоего, Варвара Ильинична пришли… – Варвара Ильинична переменилась в лицо и, найдя глазами Берендеева, низко ему поклонилась, ставя таз себе в ноги.       – А что барин мой? Человек он солидный, из Петербурху будет… Ужель загулял? – И, хоть Штиль раскрыл было уже рот, заговорила своим грудным голосом, глаза закатила: – Да уж и не мудрено, матерь божия, со службой вашей загулять…       – Дура! – махнул головою Штиль.       – Ужель не загулял?       – Дома сегодня барин?       – Никак их дома нету, ушли-с с утреца. А что ж приключилось, Генрих Иванович? Уж никак беда с моим барином?       – Всё с твоим барином, Варвара Ильинична, в порядке. Мы его на службе только сегодня видеть не видели, вот и решили зайти спросить, не болеет ли.       – Ну уж я не знаю… Коль не беда, так загулял. Коль загулял, так не беда… – сказала она, подбирая свой таз, суя его опять под свою полную загорелую руку.       Астафий Иванович повёл головою. В первую минуту как жар прилил, от удовольствия ли зрелища или от конца пути и решения проблемы – а всё же жарко стало.       Дальше их разговора Астафий Иванович не слушал, хотя глядел. Вот Варвара Ильинична головою качает, вот доктор уж уйти собрался, так она ему руку и поцеловала, поклонилась низко и, плавно качаясь и разливая свою юбку то в одну сторону, то в другую, зашла к подъезд.       – Много ли почерпнули доктор?       – Э, достаточно! – шагал доктор вровень.       – И как?       – Позавчера пришёл за полночь, съел пряженец с молоком, вчера ушёл с утра, вернулся часам к четырём, после чего из дома не выходил, ходил в своём шлафроке по комнате и перебирал какие-то бумаги… Сегодня утром слышала впотьмах, как он скрипел ботинками и как скрипели половицы в кухне… Утром не досчиталась трёх яиц и крынки молока, а также ломтя белого хлеба… – И они, переглянувшись уже с широкими улыбками, так и рассмеялись.       – Нам бы вашу Варвару Ильиничну в филёры… Всё ведь в протокол внесла! – И, смеясь уже глазами и подрагивая чубом, кажущимся из-под каракулевой шапки, заткнул рот кулаком.       – Уж такая бережливость! Она откуда-то из глухой деревни… Да и сын-то у неё, скажу вам по секрету, от барина был. Она с молодых ногтей ключницей у всяких господ служила, вот и привыкла к скупости…       – К скупости, верное слово.       Они пришли серой, закопчённой аркой и увидели торговку, сидящую на корчаге, и единогласно решили купить по пирожку.       Торговка, с чернеющею из-под белого платка сединою, с сухим, мягким, морщинистым лицом дала им по пирожку и села опять, расправляя складки на своей фланелевой, по яркости сходной с ковром, юбке.       Мягкий, под масляной корочкой ещё горячий пирожок так и таял во рту. Мягкая солёная рыбка, маслице и тут чувствуется, а запах-то! Даже глаза слезятся и слюнка течёт. Астафий Иванович, жуя всем ртом, оглянулся: торговка, сидящая на своей корчаге, прищуривалась и улыбалась, глядя им вслед.       – И куда же делся Елизаров?       Доктор Штиль помотал головою.       Берендеев, вздыхая, кивнул и стал жевать свой пирожок.       Мимо прошёл реалист с вытянутым, смуглым, обрамлённым на висках кудрями, лицом и в лихо посаженной фуражке с кокардой, прижимая к груди кожаную папку и подёргивая тоненькими, как брызги из-под воды, из мундира кажущимися плечиками. Пробежала, выворачивая странным образом свои ножки в беленьких ботиках, гимназистка и легко поклонилась.       Наконец они вышли в подстриженным голым кустам, прошли мимо поворота к "Астории", стоящей тихо и с чистыми окнами, и вышли к участку, где сели, отряхнув её, на скамейку.       Гусев было дёрнулся к ним, но Берендеев махнул ему рукою и, сложив руки на груди, стал кивать Штилю, тихо переодевающему перчатки.       – Посмотрим, как они работают!       – Посмотрим-с! Посмотрим-с… – сказал Штиль и пару раз махнул рукою по ботинкам, после чего с тяжёлым вздохом распрямился и откинулся на скамейку, тоже складывая руки на груди и глядя на городовых.       Гусев прикладывал руку к голове, стоило показаться господам в шубах и цилиндрах, криком изъяснялся с крестьянами и всё время стоял навытяжку.       – Ваше, – похихикивал доктор, – присутствие сказывается!       – Моё, чьё ж ещё… – И Берендеев, слегка запрокидывая голову, с улыбкою поглядел на Гусева.              Парфёнов же в этот же самый момент, когда Берендеев глядел на Гусева, спускался, утирая пот с лица, по ступеням Окружного суда.       Он запахнул плотно, как халат в бане, пальто из мерлушки, нацепил на лоб папаху и, всё шмыгая красным носом, отправился искать извозчика.       Извозчик не находился. Только и казался что тощий забор, под снегом спрятанный, погнутый. Нависали тяжёлые, снегом полные еловые ветки, из-под коих торчали фонари. Горели они и сейчас, как позабытые, как лампочки, ровным безжизненным огоньком.       Порфирий Петрович же, раздражённый тем, что дело о разъезде супругов Ермолаевых и выезде в деревню супруги с их единственным имуществом – старой козой, отдали ему, а не мировому посреднику, бывшему в отъезде в губернский город, и тем, что Лариса Дмитриевна пренебрегла им и уехала, и тем, что Елизаров теперь входил в их сплочённый коллектив, и раздосадованный тем, что политическая ситуация всё более усугублялась, стучал сапогами по мостовой.       Ему хотелось спокойствия и того, чтобы всё было по-старому. Сонно, скучно – как и полагается в уездном городе. Что-то из юности кольнуло под бок, заставило уткнуться глазами в ноги, задохнуться и потом с трудом сглотнуть, но он отогнал это и пошёл дальше. Дойдя пешим ходом до поворота, он увидел извозчика, крутящегося перед своей лошадёнкой.       – Эй, дедушка! – крикнул он и перешёл по расквашенному, удобренному песком снегу к извозчику. А тот, оглянувшись, всё ещё трепал лошадь свою по гриве, на что она клонила её ниже и ниже, переминая губами, и, только увидав Парфёнова прямо перед собою, распахнул глаза и отступил. – Не бойся, не бойся, дедушка… Свезёшь до участка?       – Как не свезти, Ваше Высокоблагородие, – говорил он, пятясь. – Садитесь, свезу! – И запрыгнул тут же на козла.       Парфёнов сел в пролётку, укрыл ноги пледом, и они поехали. Всё дальше скрывались голые берёзки, как тени, стоящие над судом, и сам суд, его забор и тротуар.       От извозчика крепко несло водкой, но Парфёнов всё равно вдыхал чистый, свежий, хвойный запах, пока они не выкатили на оживлённую улицу. Бабы, в платках и с корзинами, шли, тянулись дома чистенькие, сами светленькие, с более тёмными ставнями, с белыми узорами на них прибитыми. Мужики ловили псов, ласкали их по головам, один даже посадил себе облезлого белого с большими ушами под зипун и отобрал у жёнки своей, оглодки, тухлый кусок мяса и скормил псине.       Степенно выехали они на Главную улицу, показался полицейский участок и Берендеев со Штилем, сидящие на скамейки. Парфёнова это удивило, и он, глядя на них во все глаза, подал извозчику плату.       – Благодарю, Ваше Высокоблагородие… – сказал извозчик и, подтыкая под зипун шарф, подоткнул под него и пятачок.       Парфёнов подошёл к ним.       – Случилось что? – повёл он носом.       – Ничего! – поднял голову Берендеев.       Штиль фыркнул и, хихикая, сказал что-то.       – Мы с доктором говорим о безумии и его влиянии на рост преступности.       Порфирий Петрович, подымая брови, помигал и сел между ними, тут же расступившимися, как берега.       – Градоначальник был?       – Был.       – Что сказал?       Тут наклонилась голова Генриха Ивановича, в шляпе и с полными бакенбардами, и к ней наклонилась голова Берендеева.       – А вы не сказали ему, что Гришка не мог.       – Нет, разумеется!       – А Гришка не мог.       – Доктор! – вмешался уже Парфёнов и близко, почти нос к носу, прижался к лицу Штилю. В глаза он глядел потемневшие, прищурившиеся и сам невольно вдыхал полную грудь, мялся и старался сказать уж так, чтобы Генрих Иванович понял. – А может, он с ума сошёл, как только выстрелил?       – А-а! – махнул рукою Штиль и вскочил, отряхнул пальто и, выпячивая грудь и роняя на неё голову, повторил сто раз уже повторённое. И, низко поклонившись, развёл руками, упёр их в бока и пошёл.       – А может, Порфирий Петрович, послушаем Генриха Ивановича?       Порфирий Петрович, слегка высовывая подбородок из-подо воротника, поглядел на него.       – Нет так нет. Но всё же, Порфирий Петрович, пусть это будет на вашей совести. Голохватов будет добиваться, чтобы Гришку судили военным судом. А военный суд, как вы знаете, не тары-баты-растабары, а… – И Астафий Иванович тоже ушёл. Ещё прежде чем он ушёл, его прикрыло тенью Гусева и он исчез.       А Парфёнов в своей горячей шубе расползся по всей скамейке, вытянул ноги в лакированных ботинках, протянул и руки до колен, сам к ним пригнулся и стал слушать тишину в своей голове, нарушаемую только неприятными мыслями о человеколюбии.