Wieniec z róży

Часть 1. Испытание Силы. (Глава 5. Очаг)

Уже минула целая неделя в Каэр Морхене. Уважительное обращение и прочий сраный этикет сошел на нет. Лютик, обладающий исключительной инфантильной придурковатостью, бодрым и живым духом, заметностью и прочими качествами, отличающими его от других особ, успел влиться в этот непонятный поток жизни. И получал истинное удовольствие от инаковости своего положения и ощущений. И за эту неделю, что жил там бард, Каэр Морхен мог пережить все мыслимые и немыслимые передряги. Лютик понял, что ведьмачья Крепость в период зимовки - это сплошное театральное представление, что по хлеще, чем у Фольтеста при дворе будет! Поэт взял на себя священный долг – закончить книгу о зимовье ведьмаков, как минимум в двух томах, потому что уклад, отношения, социальные роли, истории и личности ведьмаков, на пару с Цириллой, были чем-то поистине увлекательным и невероятным для Лютика. Он писал все свободное время, стараясь записывать каждый день в форме заметок. Так его часто можно было застать в полумраке у огромного очага в главной зале, с несколькими свечками на столе и писчими принадлежностями. Он был очень погружен в работу, поэтому Геральт даже уже и не спрашивал о том, чем это бард так увлекся. Белый Волк не раз видел Лютика за работой и всегда с интересом украдкой наблюдал за другом и его крайне серьезным лицом. Лютика же пронзил сильнейший прилив творчества, чего не бывало с момента встречи с Геральтом. Он брался за все: проза, стихосложение, размышления о быте, заметки и книгопись, баллада и матерные четвертаки* для особенного персонажа… О да, и персонаж-то был не самый простой и особенно волнующий Лютика, который вызывал в том бурю негодования, гнева, азарта и прочих страстей. Естественно, мы говорим о Ламберте. О гребаном говнюке Ламберте. Тот продолжал отпускать отвратительные комментарии в сторону поэта. В один из вечеров, Лютик по-прежнему работал на прибранном после ужина столе. Как выяснилось, бард готовил еще хуже, чем самый младший Волк. Цирилла, налупившись салатов от переизбытка позитивных чувств к Лютику, весь день просидела в нужнике, а потом лежала зеленая в постели, пока Геральт не стер для нее траву в порошок и не заставил выпить. Потом ее бедную полоскало в принесенное ведро. Обомлевший от таких способностей Весемир поручил Лютику заниматься пожизненно мытьем посуды. По крайней мере, так никто не помрет раньше времени. Тем не менее, Лютик часто помогал Эскелю готовить. Во-первых, ему нравилось проводить время с кем-то новым, ведь Геральт огромное количество времени тратил на обучение Койона и в основном Цириллы. Девочка была ураганом и неугомонным вихрем, настолько активной, что за ней требовался глаз да глаз. И как краем уха слышал вездесущий Лютик, девочка обладала особенными способностями, которые вызывали опасения в ведьмаках, и они не решались оставлять ее одну надолго. Это очень занимало поэта, но спрашивать он не стал, боясь вызвать недоверие и гнев. А во-вторых, выражение лиц ведьмаков, когда он презентовал свои блюда, были настолько каменными, даже Ламберт был настолько в шоке, что и слова не смог сказать. Это удручало поэта, поэтому, помогая терпеливому Эскелю, он осторожно и ненавязчиво учился правильно чистить картофель и морковь, управляться с салом, поджаривать, тушить и варить картофель, ощипывать курицу и разделывать ее на части, а так же постигал способы приготовления различного мяса. Это он тоже описывал в своей работе и заметках о «Зимовье…». И даже тратя время на обучение готовке, он не снимал с себя ответственности мыть за всеми посуду. Как понял Лютик, мытье посуды было самым нелюбимым занятием мужчин, по неопределенным причинам. Может, Волки не любили воду? В целом, эти моменты Лютику даже полюбились. Ровно так же, как Эскель мог погружаться в себя, методично нарезая картофель ровными дольками, так и Лютик, в конце дня, когда залы пустели, все отправлялись отдыхать, Лютик убирал все на кухню. Протирая деревянный стол от мусора, он часто наблюдал, как Весемир и Геральт о чем-то тихо говорили, лениво и вдумчиво. Или как на полу играли в кулачки на ловкость Койон и Цири, шумно входя в азарт, потом девочка начинала зевать, и они отправлялись спать, все еще пререкаясь в соперничестве. Порой молодые ведьмаки что-то еще обсуждали втроем, когда-то Ламберт оставался просто попялиться в огонь, полностью игнорируя барда. Но, так или иначе, когда бард домывал посуду, крепость становилась совершенно тихой. И он садился за стол в большой зале, ближе к месту Весемира за столом, но никогда его не занимая, почитая право хозяина занимать этот стул. И начинал… творить. И через день, после того как он оказался предоставлен сам себе и облюбовал это место, начались… странности. В первый раз Лютик, считая на пальцах слоги, сначала ощутил холод, а потом понял, что очаг погас. Тогда все огромные мрачные своды крепости обрушились на него, и он замер в холодном поту в полнейшем мраке. Кричать себе он запретил, но как добрел до своих комнат, совершенно не помнил, и даже треклятые крысы его тогда не волновали. В следующий раз бард оказался несколько проницательнее. Он поинтересовался у Койона о свечах, чтобы работать в лучшем освещении. Ведьмак без проблем показал на склад различных бытовых принадлежностей, где обнаружился огроменный короб восковых свечей. Лютик сгреб все,что смог от души. И теперь, вооружившись дополнительным источником света, вновь ловил образы, а его перо скрипело с отличным эхом. Его мысли порхали, складываясь в слова, и только тронь поэта за плечо, он взорвется эмоциями и высокопарными словами. И в самый пик его повествования, развития невероятных действий, поймав эту несущуюся реку, ее ритм и кураж, основной очаг снова погас, Лютик заметно остановился, не поддаваясь панике. - Наверное, сквозняк… - бубнил недовольно поэт. – Гребаный ветер. Он вспомнил, что крепость постепенно разрушается, что Койон рассказывал, когда показывал ему то или иное место, осторожно подсказывая путь, что зимними вечерами ветер может подолгу гулять по всем комнатам, просачиваясь в щели. Он предупреждал его не пугаться звукам и прочим штукам в этих стенах. И Лютик не пугался, закрывая свои свечи, зажжённые на столе, чтобы не оказаться полностью во мраке. Но пламя, в объятиях мягких нежных рук менестреля, ровно тянулось вверх, едва-едва танцуя. Лютик сделал большие удивленные глаза. И вот, когда пламя свечи, с которым он играл в пизданутые гляделки, вдруг погасло и вновь вспыхнуло, Лютик так отшатнулся, что вместе с лавкой опрокинулся назад, заливая свой красный костюм краской. Тогда он понял, что это что-то ненормальное. Собрал своичачки и дал деру. И вот сейчас, он сидел, перемыв посуду после ужина и снова написывал свои шедевры, ругаясь и зачеркивая слово через слово. Он торопился, чтобы какая-то ерунда снова не погасила пламя. - Я вижу, идет херово? – Геральт вышел из-за спины и сел напротив, разворачивая стул к очагу. - Твою мать, - задохнулся Лютик, сгребая свое творчество. – Ты напугал меня до чертей… Я бы спокойно работал, если бы в крепости, в который полным-полно ведьмаков, какой-то ебаный призрак или полтергейст мне не мешал! - Ты о чем, Лютик? – Геральт поднял свои седые брови вверх. Его лицо очень комично вытянулось, преображая его выражение и делая мужчину моложе. Лютик бы отметил это, если бы его волосы не вставали дыбом от негодования и злости. - А я о том, мой дорогой Геральт, что в вашей гребаной крепости творится какая-то ебаная чертовщина! – Лютик старался записать разлетающиеся, как галки, мысли и случайно порвал бумагу, оставляя кляксу на чистом столе. Ведьмак внимательно следил за ним. - Тише, Лютик, тише, - наклонился он, складывая руки на столе. – Ты мне лучше расскажи, почему ты решил, что тебя достают призраки. - Честное слово, я тебе новиградскими заплачу, если уж это заказ, - ерничал Лютик, раздосадованный тем, что и сегодня ему не удалось сделать дело. Он тяжело, театрально вздохнул. – Недалече, чем позавчера, я убрал все, сел за свои прямые обязанности поэта. О Геральт, какие музы ко мне пожаловали, видел бы ты хотя бы частичку этих веяний! И тут вдруг, на пике моих идей вдруг гаснет этот чертов очаг! Если бы я начал пыхтеть и заново его чинить, то все всё равно пропало, все мои прелестные мысли разбежались как ваши крысы… - Такое случается, когда сквозняк или ветер гуляет выше, Койон же… - Да-да-да, я все это слышал. Ну, ты совсем меня идиотом считаешь?! – рассердился поэт. Геральт даже отклонился, приподнимая ладонь в защитном жесте. Лютик был очарователен сейчас, но мужчина не решался улыбаться, он не хотел как-то обидеть друга. Но вы бы видели его: растрепанные волосы, яркий выразительный взгляд льдисто-голубых глаз, живо двигающиеся брови и мелькающий язык, выплевывающий бранные слова. Да уж, поэта действительно что-то разозлило, иначе и быть не может. – Да я же на следующий день запарился, отыскал свечи, и опять присел за работу. И знаешь что? Снова погас камин, да только вот свечи остались гореть! Какой сквозняк вы тут мне на хрен вешаете?! - Тут вытяжка, Лютик, сквозняк может быть на другом этаже… - Ай, Геральт, - отмахнулся разгоряченный поэт. – И вот, думаю, сейчас опять останусь в темноте, опять расшибу лоб о стену или неожиданный угол. Честно, крепость натурально ведьмачья, потому что нужно обладать вашим уникальным зрением, чтобы сохранить крупицы своего мозга и добраться до койки живым! - Так чем дело кончилось? Тебя полтергейст за задницу цапнул в темноте? - Ха-ха, Геральт! Я закрыл пламя вот так, - он показал на горящих свечах, снова складывая из ладоней лодочку. – И знаешь что, огонь погас, а потом снова загорелся, как по щелчку. Щелк-щелк! Из-за этого я испортил свою куртку и опять просрал вдохновение! - Интересно, - задумался Геральт, слушая высокие вопли друга. Лютик снова сделал вид, что приступил к писанине, а потом вздохнул громко, откинул от себя перо и устало, трагично взялся за голову. – Крепость старая, мой дорогой Лютик, много чего разрушено, поэтому, не лучше ли будет сменить локацию? - Меня вдохновляет этот купол, эти танцующие тени на стенах, эти запахи… Мне нравится здесь, и я не уступлю этот стол и табуретку какой-то страховидле! Все… Опять мои музы разбежались… Геральт, моя голова лопнет от эмоций и слов, что там витают, мне нужно все это на бумагу, на бумагу… - Оторвись от дел и выпей со мной, - Геральт вдруг поставил два стула к очагу, в его широкой руке как по волшебству появился графин с самогонкой. Лютик свернул свою работу и взял два стакана с кухни. Они уселись на стулья, протягивая ноги, затянутые в кожаные сапоги, к самому очагу. Чокнулись без слов, и выпили обжигающую самогонку. - Ух, - захрипел бард. На его глазах выступили слезы, и он активно занюхал свою кисть. – Пиздец она крепкая… Ох! Такую закусывать надо… - Ламберт хорошо гонит… И самогонку тоже, - хмыкнул Геральт. – Ведьмаки на самом деле не очень восприимчивы к алкоголю, поэтому мы, если и пьем, то только такое. Ты, Лютик, можешь отменно просраться от нее. - Отлично, Геральт. Сначала предлагаешь, потом предупреждаешь! Я видел вино… Давай лучше его. - Мхм… Они тогда посидели еще немного, и разошлись по спальням. Именно тогда Лютик узнал, где отдыхает Геральт, ведь до этого он не представлял, в каких комнатах живет его седой друг. Они набрались прилично и, покачиваясь, шли коридорами. Геральт придерживал поэта, чтобы тот не налетел на угол и не разбился окончательно, попутно рассказывая о том, как же он рад, что Лютик здесь, и как он ему благодарен за то, что облегчил работу всем ведьмакам своими песнями. Лютик пыжился и краснел от таких речей. Обычно Геральт лупасил его, когда тот больно надоедал со своими песнями, и такая откровенная благодарность была как мед. Бард не помнил, как оказался в своей кровати. Но очнулся он утром в одних сапогах, кутаясь в одеяло на своей кровати. Разговор с Геральтом частично всплывал в его памяти, но особенно ничего такого не запомнилось. День прошел опять в быту, в занятиях с Цириллой. Они занимались с девочкой каллиграфией, грамотой, стихосложением и этикетом, а так же музыкой. Лютик учил ее играть на лютне. И вдруг неожиданно понял, что за все время пребывания в Каэр Морхене он ни разу не показал своих умений и не оказал честь спеть в зале. Это ужаснуло барда! - О святые предки! – задохнулся поэт, глядя на то, каким ужасным почерком обладала девочка. Это было даже нечитабельно. – Цири, прошу простить, но это никуда не годится! - Раньше у меня выходило лучше, - она вдруг смутилась. – Совсем ужасненько, Лютик? Тот сквасился, поднес пергамент к лицу и сквасился еще сильнее. Он ничегошеньки не понял из написанного. Потом о чем-то подумал, пару раз прикинул в уме. И грозно, в лучших традициях Оксенфуртских хрычей из академии, заявил: - Руки на стол, Цири, ну-ка… И что это такое? Твою-то ж святую бабку…Я обязательно поговорю с Геральтом, это что вообще такое? Девочка вдруг сделала огромные глаза и взмолила. - Не надо, не надо, маэстро Лютик! Это я виновата, я невнимательна на занятиях! На ее маленьких девчачьих ручках было видано-невиданно кровавых мозолей, заживших и совершенно свежих, которые она сковыривала, чтобы прозрачная жижа опустошила мешок и не была настолько болезненна. Костяшки-то не просто содраны, а покрылись незаживающей корочкой, которая срывалась и заново нарастала в бесконечном круге. - Цири, дорогая, у тебя останутся шрамы. А если ты пальца на тренировке лишишься? Будет крайне трудно держать меч, к которому ты так стремишься, а то и вовсе – невозможно, - она еще больше вылупила глазенки. Лютик смотрел на нее и поражался. Собранные в хвост белокурые волосенки, сейчас торчащие у края их роста в разные стороны, как поломанная туя. Легкие вены под тонкой белой кожей на лбу, огромные детские глаза на пол лица и плещущаяся в них вечная зелень лета, такие нелепые веснушки на оставшуюся часть мордочки, что не занимали глаза, и тоненькие искусанные губы. Лютик вдруг сместил взгляд на весь ее облик: одежда, висящая мешком на тощих плечах. Мальчишка, никак иначе. Это разозлило Лютика еще больше, но он не подал вида. - Давай договоримся, я не буду ругаться с этими придурошными ведьмаками, но ты будешь заниматься с перерывами, ясно. Пока заживают руки, мы учим с тобой науки: читаем, пишем, рисуем, музицируем… Как это заживает, ты продолжаешь ведьмачье ремесло. Хорошо? Сейчас тебе переписать вот эту главу… Э… Про нахеров. Цири хихикнула в маленький кулачок. - Накеры, маэстро Лютик, накеры, - поправила она. - Отлично, занимайся списыванием. Когда приду, проверю только грамматику, каллиграфией займемся в другой раз. Следом приступай к стихосложению, хм, думаю… Комический четвертак с участием накеров, равный по слогам. - Х-хорошо, а ты куда? – украдкой поинтересовалась она, ерзая на стуле. - Пойду помогу Эскелю, вы задержались с Геральтом, а вот никто не будет ждать нас с тобой к обеду, так что… Занимайся, я проверю и пойдем обедать, я думаю, - он ласково потрепал ее по волосам и прихлопнул по спине, чтобы та не горбилась за столом. Когда Лютик вышел за дверь, его ноздри раздулись в негодовании и возмущении. Ведьмаки совершенно тут обнаглели, или же вздумали жопу с пальцем поровнять?! Он хотел поставить под сомнение их методы воспитания маленьких девочек из дворянских семей. Тем более что он давно хотел это сделать. Спустившись уже изученными ступенями и избегая всех выбоин в камне, он, покрутив головой, обнаружил макушку темных волос, что двигалась за разделочным столом. Лютик влетел широким шагом и грохнул руками по столу. Эскель скептично посмотрел через плечо желтыми глазами и продолжил копаться в картофеле. - Эскель, твою мать! - Эй, эй, что за обвинения?! - Прости, - смешался Лютик, но потом вспомнил, что он так-то пришел сюда пиздюлей раздать. – Кхм! Где Геральт, где этот сукин сын? - Кобыл чистит, вывалялись в грязи, засранки… К чему паника? - Паника? К чему паника?! – Лютик встал, уперев руки в бока, и зло сверкнул глазами, нахмурив свои прекрасные ровные брови. Эскель удивленно выпрямился во весь свой рост, так и держа острый нож и картофель в руках. Лютик в театральном приступе схватил со стола тяжелую мокрую тряпку и кинул ею в Эскеля. Ведьмак только легонько повел плечом, и тряпка пролетела мимо, ударившись о стену с мерзким чавканьем. Она, поди, стухла давным-давно уже. – А я тебе расскажу, дорогой Эскель, в чем у меня нахрен дело! Я только что занимался с Цири, занимался каллиграфией, и обнаружил, что ее маленькие девчачьи руки просто выглядят как мясо! Кусок мяса, который ты тут сегодня разделывал! Вы совсем обнаглели, ведьмаки драные! - Ого, что за крики? – не прошел мимо Ламберт. Лютик только зло зашипел на него. – Бабские разборки что ли? Юбки не поделили? - А ты вообще рот закрой, - вылепил Лютик, все больше входя в раж. Ему определенно будет стыдно. Ламберт тут же оскалился. - Ты что-то попутал, музыкант хренов? - Я попутал?! Это вы все своей сраной братией пиздострадальческих ведьмаков совершенно не видите, что творите с девочкой! Вы, взрослые мужики, неужели не помните, как были мальчишками и что с вами творили на этих ваших, - он описал резкий круг рукой. Ламберт отшатнулся, схватившись за нож на поясе. Эскель коротко его окрикнул. Лютик даже и не понял, что был на волосок от увечий, - долбаных испытаниях! - Вот именно, рот свой прикрой, и нехер рассуждать о наших «испытаниях», - Ламберт приблизился вплотную одним широким шагом. Глаза его засверкали, и это последнее, что Лютик увидел, а после почувствовал, как его оттолкнули в сторону. Эскель встал между ними. - Ламберт, осади. - Больно этот поэт интересуется нашими «делами», - кивнул ведьмак. На его высокий лоб вдруг упали несколько тяжелых блестящих прядей, взгляд стал кровожадным. – Прочь, Эскель… - Вы чего тут глотки дерете, как коты? – Весемир вошел как зимняя стужа, резко охлаждая температуру в помещении. За ним следовал озадаченный Геральт. Взгляд ведьмака из растерянного превратился в угрожающий, наблюдая в каких позициях застал братьев и друга. Весемир заложил руки за спину, готовый начать разбор полетов. - Лютик, что произошло? У вас должно быть занятие, - проговорил Геральт низким голосом. Поэт знал, что Белый Волк недоволен. - Геральт, сукин сын, ты какого шпиона треклятого сюда приволок?! – выплюнул Ламберт с таким отвращением, что Геральт задохнулся. - Ох, завались, Ламберт, - рычал Белый Волк, готовый сорваться. - И это я шпион?! Ты совсем умом тронулся, идиот несчастный, - ругался из-за спины Эскеля Лютик. В его руку вдруг попало висящее на крюке под столом полотенце, и он в своем театральном запале и общей неразберихе, кинул эту тряпку в Ламберта, наверное, надеясь, что он так же мастерски увернется, как и Эскель. Но вредному ведьмаку вдруг прилетело по лицу со смачным шлепком, оставляя кровавый отпечаток. Видно, Эскель, разделав мясо, стер этим полотенцем кровь, да так и не выполоскал. Настала гробовая тишина. - Лютик, ну твою мать, - вздохнул Геральт страдальчески. – Все, заткните уже свои рты! Ты чего орешь, Лютик? Бард сглотнул. Ламберт замолк, сощурил глаза так опасно, следя за каждым его движением как разъяренная пантера. Он не сводил взгляда ни на секунду. Вся спесь с Лютика спала, одно лишь обнадеживало, что опять, как и на давнем завтраке, ему повезло, что здесь почти все ведьмаки. - Вы, - пискнул он. – Вы вообще понимаете, что делаете с ребенком? - Я не думаю, что ты можешь вмешиваться в наше воспитание, маэстро Лютик, - говорил деловито Весемир. - Воспитание, то да… Но мы начали заниматься каллиграфией, и она не то, что улучшила навыки, это был такой кошмар, что мои глаза заслезились! У нее такие кровавые мозоли на ладонях, сбиты все костяшки, я видел припухлость в запястье… Она даже перо держать не может. Она девочка, напомню – княжеская девочка. Это не дворовый ребенок, и тем более не мальчишка! Хоть раз, хоть один из вас, имел дело с девочками?! Эскель кашлянул. Но в целом, все молчали. Ламберт по-прежнему не сводил нехорошего взгляда. Лютик видел боковым зрением его замершую фигуру и кровавое пятно, раскрасившее лицо. Стоит извиниться? Весемир и Геральт очень говоряще переглянулись. Лютик вдруг понял, что они и без него обдумывали что-то похожее, и он со своими воплями опять подставился, и ведьмаки вновь разругались. - Я думаю, Геральт, пора все-таки послать за чародейкой… Цири необычная девочка, мы и так знали, что тут без магичек не обойтись, да и к тому же ей нужна женская рука. А нам совет по воспитанию маленьких княжеских девчонок, особенно таких своенравных, - Весемир долго посмотрел в глаза Геральта, о чем-то просящего, и легко тронул его плечо. – Я отправлю письмо для Трисс Меригольд. Ламберт, на удивление других мужчин, не отреагировал. Лютик схватил чистый фартук, осторожно направляясь к мужчине, как будто хотел покормить с рук дикого волка. - Ламберт… Я, - он неловко замялся, поднимая руку и желая стереть с его лица кровавые разводы. Тот поднял верхнюю губу, обнажая ряд крепких зубов. Звериные морщины на носу обозначились сильнее, а злые глаза вспыхнули как пламя. Он отшатнулся. - Только попадись на глаза, блять, - и вышел следом. - Хотел как лучше, получилось как всегда, - расстроился бард. Эскель забрал у него фартук, ловко надел через кудрявую голову и завязал завязки на спине, прикасаясь к поэту через новую синюю курточку, которую тот берег для особых случаев. Но раз золотая не успела высохнуть, а красную он испачкал в чернилах, пришлось надевать заныканное новье. Грубые прикосновения широких ладоней вызвали скоп мурашек. - Рожа Ламберта давно просила этой тряпки, - усмехнулся ведьмак, возвращаясь к готовке. Лютик как придурь стоял рядом, потом в его руках оказалась кривая морковь и острейший нож. Он принялся задумчиво чистить ее. – Но больше так не делай… Он пиздец какой обидчивый и злопамятный, а удар сногсшибательный. - В общем… да, я хотел перед ним извиниться. И вообще, не думал, что меня так понесет, ох, какой стыд! Эскель, черт возьми, спасибо, что отодвинул, с меня бы шкуру содрали, - бубнил Лютик как обычно, не затыкаясь. - Мне бы не хотелось увидеть на твоем лице боль, - невзначай бросил Эскель очень громко своим низким мужским басом. Лютик вдруг ощутил то самое странное чувство, которое уже прошлось мурашками по его телу. Он пристальнее вгляделся в фигуру сильного ведьмака, но не обнаружил ничего примечательного, поэтому только тяжко картинно вздохнул и продолжил чистить свою кривую морковку, сгорбившись над ведром очистков.