Wieniec z róży

Часть 1. Испытание Силы (Глава 5.1 Очаг)

Ужин прошел более-менее спокойно. Тем не менее, Ламберт не сводил с Лютика очень странного взгляда, но бард не счел нужным тушеваться и бояться. Если обидчивому ублюдку досуг зыркать на прекрасный облик молодого менестреля, то бард был совершенно не против этого. В целом, Лютик понял, что Ламберт только на словах паскудина редкая, а вот как бы не старался из шкуры своей выпрыгнуть, кроме как сказать что-то едкое, он не собирался причинять вред всеобщему гостю. Лютик подозревал, что в случае чего, Геральт способен навешать ему отличных люлей. И Геральт был куда сильнее Ламберта. И в тот вечер бард вновь собрал свои писчие принадлежности, разложил вокруг в понятном только творцу порядке и приступил к описанию сегодняшнего дня, ведь он был, как ни крути, но необычным. Ссоры и взаимоотношения, которые просвечивались в эти эмоциональные моменты – Лютик дорожил каждым из них и в принципе, в каждой разборке, так или иначе, оказывался зачинщиком или заглавным участником. В какой-то момент его перо перестало свистеть и замерло над бумагой. Поэт окаменел сам, вдруг переведя свой задумчивый глубокий взгляд на стену перед собой. Там висели какие-то истлевшие гобелены, объеденные молью и потрепанные временем. На них угадывались какие-то события, канувшие в лета. Где-то едва прослеживались знамена и герба. Но Лютик таких прежде никогда не видывал. Взгляд его, однако, пополз по камням не оттого, чтобы что-то рассмотреть. Театр теней вдруг стал таким живым и весьма-весьма интересным. Лютик как сейчас ощутил касания ведьмака к своей спине, жестко сжатую руку на плече, чтобы толкнуть в сторону. По телу поползли мурашки, и он очнулся от видения. Как это описать? И стоит ли вообще заносить в свои писания этот… эти моменты? Лютик подумал, что это ценные воспоминания, а книга потом все равно будет подвергаться не одной редакции. Важны все детали его жизни сейчас, потом он решит, как ими распорядиться. А пока… Он продолжил чиркать на бумаге. И вновь все медленно стало погружаться во мрак. - Ну нет, - взмолил поэт. – Нет-нет-нет! Ты, долбаная скотина… Большой очаг снова потух, и Лютик остался только с многочисленными горящими свечами, не зная, как их уберечь от этого непонятного неведомого приставучего невезения. Но свет погас. Бард оказался в темноте и, застонав, упал на груду своих бумаг. - Во имя Мелителе, долбаная ты срань, ну дай мне еще чуть-чуть поработать, сука! Лютик не выдержал и высоко прокричал в темноту. Его уже даже и страх в этом зале не брал, лишь бы только треклятая мандавошка прекратила отбирать у него вдохновение и красть драгоценные часы блаженной работы. Лютик готов был рвать и метать, было бы кого! Вдруг его уха коснулось легкое дуновение, и страх пополз по всему телу Лютика. Неужели точно призрак какого-то ведьмака, или мальчишек, которые тут гибли сотнями, оказались недовольны тем, что в стенах появился чужак? - Разве так нужно просить, м, маэстро? – легкое касание губ и жесткой щетины к волосам у уха. Лютика пробрал такой озноб, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не завопить. Да лучше бы и призраки, и все вместе, всем своим призрачным скопом, чем доставучий ведьмак, которого он сегодня огрел кровавой тряпкой.И нет никого, кто мог бы помочь. В темноте послышался стук передвигаемого стула, Лютик мог только рисовать образы в зависимости от того, что слышал его тонкий музыкальный слух. И напротив, а Лютик смотрел во все напуганные глаза, стараясь хоть что-то увидеть в темноте, зажглись два сверкающих глаза. Поэту вдруг привиделся демон, огромный, кишащий языками темной страшной энергии, что аурой расползалась во все стороны. Простив воли, из глубин памяти вспенились слова Эскеля. «Ламберт очень обидчивый и злопамятный…» Лютик был сейчас один, в темноте, а напротив одно из самых опасных существ Континента – ведьмак. Что-то звякнуло, и Лютик вспотел. Достает меч? Если и сверкнет в темноте сталь, бард не успеет пикнуть, как с плеч слетит его очаровательная голова, только и сможет, что взмахнуть кудрями. Ведьмаки умеют убивать быстро и легко, но чуется, Ламберту нравится иначе. Тут в темноте раздался издевательский смешок. Конечно, для ведьмака весь страх был ощутим только по запаху, а глаза,верно, видели его выражение лица. - Поболтаем, маэстро? – и тут раздался тот самый бесящий щелчок, вокруг жестких пальцев сверкнули искры, и в мгновенье ока вспыхнуло пламя свечи, выхватывая белое лицо барда и его слезящиеся глаза. Лютик безошибочно нашел взглядом злые желтые глаза. Бард прищурился и всмотрелся в оскалившуюся рожу. - Так это все время был ты?! – почти шипел разгневанный бард. А он уж грешил на призраков каких-то, да и на прочую ересь. А это всего лишь оказался гребаный Ламберт со своими тупыми шутками. – Какого черта?! - Ты о чем, маэстро? – поднял брови Ламберт, но лицо его было настолько пропитано самодовольством, что Лютик буквально задохнулся. - По твоей милости я испачкал один из самых дорогих нарядов в моем гардеробе, из-за твоих тупых детских шуток, - гундел Лютик, размахивая пером, как шпагой. - Хм, детских шуток? – ведьмак на секунду сложил руки, словно всерьез задумавшись, что шутки могут быть ребяческими. Но через миг, качнувшись на своем стуле и проделав какой-то едва уловимый трюк, он раздавил лежащее перед Лютиком перо мощным коленом, а барда схватил за воротник одной рукой с такой силой, что вот-вот сожми - задушишь. Пухлые губы скривились, выглядя очень болезненно, он почти-почти коснулся носа барда своим, но Лютик видел перед собой только сузившиеся кошачьи зрачки. – А ты хочешь разбираться по-мужски, м? - Что тебе от меня надо? – не выдержал Лютик. Ведьмаче наклонил его вместе с лавкой назад, что мыски сапог барда едва-едва доставали до пола. Разожми он руку и тот загремит назад. - Мне не нравится, когда какие-то пиздливые щеглы открывают свои миленькие рты в мою сторону. - Ламберт, если ты из-за полотенца… - рука на горле сжалась сильнее, бард зачастил. – Я виноват-виноват. Немного… с эмоциями не совладал… Ты первый начал эту хрень. Неужели, так выражается благодарность ведьмака за спасение жизни? Ламберт застыл. - А ты уверен, что не я спас твою, хмырь? – без тени улыбки проговорил Ламберт, и вдруг с щелком погасил свечу, разжимая руку. Лютик с криком и грохотом вновь оказался на полу. На лицо опустилась какая-то тяжелая тряпка, и тот отчаянно забарахтался, думая о том, что его сейчас задушат. – Взамен испорченного платья. Тебе вроде понравилась та куртка, из «козьей жопы». Носи с удовольствием! И все стихло. Лютик так и сидел в темноте, среди раскиданных Ламбертом пергаментов, ноги его запутались в перекладинах лавки, задница больно саднила, а куртка нестерпимо пахла самогонкой, травами, зимним ветром и… Ламбертом. Бард встал на трясущихся ногах, отряхнулся и подошел к столу, нашарив в широких карманах своих модных синих штанов огниво. Пока высекал искры, вдруг понял, что даже сейчас, заточив зуб и откровенно ненавидя Лютика, мужчина ничего себе не позволил, даже того самого «сногсшибательного удара», о котором предупреждал Эскель. Лютик зажег пару свечей, собирая свои бумаги. Щелк. Огонь снова погас. - Долбаная ты курва, - выругался Лютик, зная, что Ламберт услышит. Остальное свое барахло пришлось собирать в темноте. Он ощущал нехороший издевательский взгляд всей своей кожей, до тех пор, пока не скрылся за дверью своей комнаты. Лютик прислонился к двери и понял, что ничего вообще не понял. Ламберт прослыл занудливым, саркастичным ублюдком, с тяжелым ударом, жестоким нравом и крайне обидчивой натурой. Лютик не понял, когда успел обидеть ведьмака. Так же он убедился и в том, что мужчина не собирается его убивать, возможно, покалечит, но не прикончит. Не позволят другие ведьмаки и ведьмачий кодекс. Наверное… Лютик свято верил в то, что «не убивать людей» - это ведьмачий кодекс, а не мораль Геральта из Ривии. С Ламбертом никто не хотел связываться, так как у того начинался нескончаемый словесный понос. Единственный, кто способен угомонить его – это Эскель. И самое главное: Ламберт искренне считал, что спас жизнь барду. Это совершенно не укладывалось в голове, потому как прежде этого мужчину Лютик никогда не видел и не слыхал о таком. А уж о том, в каком состоянии он его нашел и как пыжился, надрывая спину, чтобы хоть чем-то помочь, говорить вообще не стоило. Это было все непонятно и запутано. Геральт, найденный на следующий день в конюшне, не просветил Лютика в этом вопросе. Белый Волк вообще подозрительно окинул растрепанного друга, и сказал о том, что Ламберт вообще ни с кем не обсуждал то, что приключилось с ним и бардом по дороге и до этого. Поэтому, вряд ли ему кто-то, кроме Ламберта, поможет в установлении истины. И Лютик перестал докапываться до остальных, понимая, что к Ламберту никто лишний раз в душу не лезет и ему советуют то же самое. Тем не менее, приколы с огнем продолжались. Сидел ли Лютик на горшке, читал ли книгу в библиотеке, чистил ли лошадей, упражнялся на лютне… Везде и всюду гасли свечи. Бард уже просто не выдерживал и вступал в активное сопротивление с этой паскудной стихией. Зажигал гаснущие свечи до усеру, пока не исшаркивал свои пальцы об инструменты. И всегда, всегда, твою мать, оставался в темноте! Этакая негласная борьба продолжалась еще некоторое время. - Кхм, Лютик, - Геральт мягко тронул растрепанного молодого поэта за плечо, вдруг странно на него воззрившись. - Геральт, - поглядел через плечо. У него была большая клякса на щеке. – Ты не вовремя, я очень-очень занят. Поболтаем утром? - Знакомая куртка, - протянул мужчина, все же усаживаясь неподалеку. Он шел не просто поболтать, а кое о чем сообщить. Вид поэта сбил его с толку. – Похожа на ту, что Ламберт носит… Лютик отмахнулся от ведьмака, что-то промычав. - Это его и есть… Геральт выпал в осадок, пару раз открыв и закрыв рот. Потом почесал густую белую бороду и развел руками. - Вы помирились? Я, честно сказать, удивлен! - Ага, хуй там, - не отрывался Лютик, все быстрее чиркая. Он уже наловчился, Ламберт в принципе всегда начинал свои забавы в определенное время, поэтому поэт из вредности каждый раз приходил и урывал некоторое время. – Он испоганил мой гардероб, поэтому дал мне эту куртку. Она была велика… Этот сукин сын думал, что я оскорблюсь или что-то такое. Да вот метлу ему в задницу, - бард показал средний палец куда-то в сторону, видно, образу надоевшего ведьмака, - Цири помогла мне подогнать по фигуре. Запах въелся, но ничего не поделать… Вот. А сейчас, если позволишь, я поработаю еще немного! - Ясно, в прочем, ожидаемо. Так я что пришел. Та просьба, про призраков и гаснущий огонь… Я поспрашивал Эскеля, Весемира. Никто ничего такого не знает, пока время было, я осмотрел вентиляцию, проверил на магию и артефакты, и ничего на самом деле не нашел. Лютик, думаю, это сквозняк… - Ага, и я даже знаю, как этот «сквозняк» зовут… - Знаешь? – Геральт говорил спокойно, заинтересованно, глубоким располагающим голосом. Лютик бы сказал, что именно так он общается с тем, кто дает ему заказ в нищей деревне. Со старым дедом или одинокой вдовствующей женщиной, на чьи доли упало неподъемное горе и тоска, а их последние собранные гроши протягивались сильному убийце в надежде, что жизнь их несколько облегчится. И взгляд усталых крестьянских глаз, всегда голодных, всегда несчастных – убивал Лютика. Он любил и уважал своего друга за то, что в его голосе были эти снисхождение и мягкость. - Сквозняк по имени Ламберт. - Нихера не понимаю, Лютик, объясни мне, и я не буду тебя больше отвлекать! Лютик устало сгорбился, понимая, что Геральт не отстанет. Сбросил с влажного лба курчавые пряди и повернулся, эмоционально рассказывая. - Да вот так… Ламберт по какой-то непонятной причине решил достать меня. Он использует этот ваш огненный знак, - он показал смешную корягу из пальцев, - чтобы зажигать и гасить огонь, в моем случае только гасить. И никакой это не призрак, и не ветер, всего-лишь вредная скотина по имени Ламберт… Стой! Погоди! А ты?.. ты действительно расследовал это дело, как любой другой ведьмачий заказ? Вот холера, я, я был так зол, что ляпнул что-то, а ты ведь заморочился… Лютик вдруг потеплел, растекся очень довольной лужей на своей скамейке. Геральт посмурнел, потому что смутился. - Я тебе благодарен, - Лютик тронул Геральта за плечо. – Чем возьмешь, ведьмак, за работу. - Я нос ему сломаю, - буркнул Геральт, находя ситуацию идиотской. Видимо, Ламберт от души позабавился над разыскивающим призраков Геральтом и взбалмошным Лютиком, склонным к драме и театрализации. - О-о-о, я буду только рад, но… Это наше дело. У него есть претензия ко мне, у меня их не меньше. Я уверен, он не тронет меня. А сейчас, дай мне поработать, ради всего святого, иначе опять в чей-то жопе заиграет детство и придется свернуть лавочку… - Лютик, я могу посидеть с тобой. При мне быстро пройдет желание подурачиться с Игни. - Как хочешь, только тихо… - Как будто я когда-то был громким, - Лютик только закатил глаза, но ничего не сказал, окунувшись в работу с головой. *** Завершив свои дела, Лютик захлопнул книги и собирался подниматься в свою комнату. Завтра их занятие с Цириллой стояло сразу после завтрака, поэтому на завтрак барду очень даже нужно было проснуться. В целом, за все эти несколько с хвостиком недель Лютик так и не смог выработать режим, чтобы подниматься так рано к столу, потому что он продолжал сражаться по ночам с вредным соперником, а утром крутился на свои железки, усиленно модничая. Тем не менее, вечерами молодой поэт с удовольствием наигрывал на лютне, иногда пел. И он старался свернуть свои песнопения ровно в тот момент, когда ведьмаки набирались самогоном, потому что нестройный орущий хор голосов был выше терпения высокого искусства. Весемир, судя по его благодушному лицу, очень любил и ценил музыку. Лютик периодически несколько раз играл некоторые мелодии, на которые особенно отзывалось выражение лица старого ведьмака. - Стены Каэр Морхена впервые слышат столь достойную музыку. Ранее в крепости звучала лишь сталь и хор мучений, - как-то кивнул Весемир, коротко выражая свою благодарность поэту за работу. Лютик расцветал. И сейчас он написывал новую музыку. Это не была какая-то баллада или героическое повествование, тем более не любовь. Просто эмоции, наложенные на табулатуру и аккорды, отраженные в каждой ноте. Лютик собирался впервые дебютировать с этой страстной опасной танцевальной композицией именно здесь. А может быть, исполнить ее лишь здесь… Лютик еще не решил. Сегодня было тихо как никогда. Эскель и Койон уехали еще день назад по какому-то поручению, и в Крепости стало совершенно тоскливо. На улице поднялась страшная метель, снег валил как будто за все дни, что стояло затишье. С улицы все возвращались морозные, с красными носами и укутанные в плащи. Лютику не улыбалось выходить и морозить свой зад, поэтому он предпочитал бытовать в Крепости. Со стиркой ему помогал Геральт, таская воду, а с готовкой Цири, учитывая, что главная «кухарка» уехала по важным делам, Лютик отважился еще раз взяться за дело. Тем более, он так долго наблюдал за тем, что и как делает Эскель. Обучался бард достаточно быстро. Скажем так, во второй раз все ушли живыми из-за стола. Довольный своей работой, Лютик прибрал на дальний стол в углу многочисленные свечи, которыми пользовался и оставил одну, засунув в латунный подсвечник с ручкой, чтобы дойти до спальни. Он сомневался в том, что Ламберт захочет его «проводить». С некоторых пор тот редко появлялся на глаза, а если и появлялся, то ходил мрачный и болезненный. Насколько знавал поэт, ведьмаки не хворают человеческими болезнями. Поэтому решил не лезть на рожон. На улице стоял страшный ветер, кидавший свои снежные снаряды в каменные стены с таким остервенением, что периодически становилось жутко. В вышине полуразрушенных башен и заваленных залов выли морозные призраки, по углам жались обледеневшие крысы. Лютику, как человеку очень доброму, было их искренне жаль, ведь хоть скотина и паскудная, но все же живая. Лютик поднимался ступенями и вдруг его огонек погас. - Холера… - выдохнул бард, начиная ощупывать стену. Он находился в самой темной заднице этого крыла. И вдруг понял, что заблудился, за мыслями не заметив, что знакомых выбоин в полу нет. Он не шибко испугался, зная, что никаких полтергейстов тут нет, кроме Ламберта. Но блуждать в темноте и где-то разбиться не сильно хотелось. По полу сильно несло холодом, и в этот раз бард все-таки решил, что виноват сквозняк. Ветер уныло выл. Он шел стеной вперед, думая о том, что куда-то да выйдет. Вдруг его руку, которой он касался каменной клади, накрыла теплая широкая ладонь. Спиной он ощутил тепло. Легкий испуг разогнал кровь. - Лютик, - проговорил Эскель в темноте, чтобы обозначить себя. Конечно же, он уловил запах адреналина. – Ты чего бродишь в темноте? - Фух… Эскель, черт побери, я напугался, - но напряжение никуда не делось, хоть бард и старался сделать очень беззаботный вид. Он развернулся к ведьмаку, чтобы хоть примерно знать, на каком тот расстоянии и в каком направлении лицо. В эту секунду он вдруг понял, как высоко находились эти желтые глаза. – Черт возьми, ты такой высоченный Эскель! При свете кажется…иначе. Свеча погасла, и я задумался, наверное, свернул не туда… - Тебя проводить? - Думаю, да. Буду плутать тут до утра, пока солнце не появится. Видел разрушения, когда Койон меня к Весемиру водил… Угоди в такую дыру ногой, и по частям не соберут! Кстати, Эскель, до меня только что дошло! Два дня вас не видел. Как вы добрались такой бурей домой? – Лютик втянул носом воздух с таким очевидным свистом, что Эскель улыбнулся. Это было видно по тому, как растаял взгляд и прищурились блестящие глаза. – Пахнешь елью и снегом… Лютик вдруг выкинул левую руку вперед, предполагая нащупать кое-что. Ладонь коснулась мягкого мокрого меха, казалось, что некоторые льдистые острые снежинки попадались под загрубевшие от струн кончики пальцев. - Вы… только приехали, - выдавил Лютик. Ладонь его вдруг ощутила теплую кожу и жесткую пробившуюся щетину. Эскель плавно повел глазами, словно наблюдая за всем, но стоял все той же статуей горгульи, всегда сдержанный, вежливый и спокойный. Лютик превратился в ощущения. Он знал, где именно находится страшный уродующий лицо шрам у ведьмака. Наверное, из всех виденных Лютиком ведьмаков, более страшные зримые увечья были у Эскеля. Порванные губы мешали ему улыбаться. Бард никогда в жизни бы не осмелился коснуться любого из них, но сейчас это казалось каким-то наваждением. Он это делал, пока ему позволяли. Захоти Эскель прекратить, и Лютик вовсе может оказаться без руки в тот же миг. Лютик так четко и ясно ощутил глубокие кривые борозды на скулах, чуть забрал вверх и понял, что достиг глаза, когда в темноте правое светящееся око прищурилось сильнее, он двинулся вниз. Желтые светлячки глаз неотрывно наблюдали за ним, в воздухе витал запах снега, мокрой шерсти, конского крупа и что-то еще… И тут поэт вдруг вспомнил, как правый уголок губ ведьмака приподнимался от разрезанной плоти и чуть открывал белый клык, из-за этого казалось, что Эскель всегда скалится. А учитывая, что он был рослым сам по себе, с приметными крупными чертами лица, то вид создавался весьма бандитский и угрожающий. Вопреки тому, что ведьмак был… мягким. Лютик собирался убрать лапающие грабли, может, пролепетать какую-то очередную глупую или очаровательную чушь. Но ведьмак не позволил. Широкая ладонь удержала у лица тонкую кисть барда, а другая мягко придвинула за спину. Лютик задрожал, потому что через секунду ощутил, как Эскель объял его всего своей статной смертоносной фигурой, и… Ведьмак целовал барда. Его широкий рот зарывался в мягкие, сладкие от слов, губы барда. Эскель не был и в этом вульгарным, он лишь ласково, почти нежно, касался шероховатыми, изрезанными губами Лютика. Бард так разволновался, преисполнился таких сумасшедших эмоций, что даже его подбородок затрясся. Эскель отстранился, но продолжил удерживать молодого мужчину в своих крепких медвежьих руках. - Я напугал тебя, - с сожалением выдохнул он. - Это… - охрип Лютик. Он чувствовал жар, чувствовал тепло объятий, крепких и сильных, впервые – инициативу. Противоречивые чувства разрывали сейчас его. Бард не хотел обидеть такого искреннего и порой застенчивого Эскеля, и более, мужчины его не интересовали, но сейчас, чувствуя неожиданную близость, понял, что тело голодало по любви и ласке. Понимание того, что Эскель способен в сию секунду подхватить его, ввалиться в комнату, стоит только шагнуть навстречу. – Я… - Ты так дрожишь, - голос ведьмака стал слаще меда. Лютик все – таки решил, что тут более чем вероятен гипноз. Или техника мастерского обольщения? Вот где черти-то водятся. Все эти касания, все эти защищающие жесты и глубокие взгляды. Но не сам ли он виноват, проводя так много времени в компании Эскеля? - Прости, дорогой Эскель… - Не знаешь, как меня отшить помягче? – усмехнулся он. Лютик почти закусал свои губы от неловкости. - Стыдно признаться, я не думал… Что настолько истосковался по, - Лютик вдруг покраснел. Ему почему-то вдруг захотелось честно признаться, и будь что будет, - ласке. Мне, как и любому другому, хочется и поцелуя, и объятия, и тепла, и прочих прелестей… Если, если твой поцелуй, кхм, значит признание в чувствах, то я не могу его принять. - Может быть, и значит. - Я был слишком беспечен. Мне так жаль, Эскель! Я бы не хотел… Мне бы очень хотелось сохранить… - Не переживай, Лютик, - улыбался Эскель, все еще довольный. Бард выдохнул, чувствуя, что ведьмак не из тех личностей, что сразу впадают в депрессию и всем видом демонстрируют свою высокую боль. Но его взгляд все же стал хищным. – Истосковался по… «ласке». Чувства чувствами, но пока уж мы тут, может я… могу…? Лютик задрожал от бесстыдного предложения и вновь от предвкушения этих больших необычных губ. Черт побери, он не хранил себя для единственной и благоверной, упаси хрен, даже наоборот, шлюхался со страшной силой, и только крепкий природный иммунитет позволял избежать «любовных» заболеваний. И в его арсенале было столько женщин, что не хватит всех рук ведьмаков, чтобы пересчитать его пассий. Но не найдется ни одного мужчины, коснувшегося его таким образом. Отчего нельзя понежиться в объятиях ведьмака один вечер? Любопытство, мать его курва... - Можешь, - отозвался Лютик в глухом коридоре. Глаза Эскеля заискрились пламенем возбуждения и желания. Поэту было страшно где-то глубоко внутри, потому что вопреки любопытству, это было что-то новое. Как и первый поцелуй, всегда волнителен. Сейчас он снова словно стал нерешительным девственником, и это будоражило. Адская смесь предвкушения наслаждения и острая перчинка адреналинового страха… Эскель двинулся в темноте, а потом на плечи Лютика опустился его пропахший, теплый влажный плащ. Ведьмак приблизился, поэт чувствовал его мощные движения и шорох обуви, тот запахнул края плаща и легко поднял барда, прижимая к каменной стене. Все продумал, стервец, чтобы не заморозить спину Лютика. Молодой менестрель развел деревянные ноги, обвивая узкую талию, и скрещивая на каменной спине щиколотки. Ведьмак держал стальной хваткой, не посмеет уронить, даже дракон напади, но если Лютик легко толкнется рукой, то, несомненно, этот контакт исчезнет так же быстро, как появился. Крупный рот Эскеля смачно поцеловал кадык Лютика, потом под подбородком, и нашел губы мужчины, отзывчивые, немного неловкие и стеснительные, и начал целовать не стесняясь. Жадно, страстно, вжимаясь грудью, стесняя контакт еще сильнее. Бард погладил шею, затылок и зарылся в волосы, плавно, в заданном ритме меняя положение головы то влево, то вправо. Эскель целовался горячо и отчаянно, как будто пил из источника. У Лютика не возникало никакого стыда, никаких сожалений и щемящей отчаянной грусти. Они более чем поняли друг друга. Маленькие шалости симпатии в темноте, не так уж и плохо в полумертвой старой Крепости в зиму. Пока они лобызались, самозабвенно выцеловывая губы друг друга, Лютик чувствовал, как легко двигаются сильные мышцы под плотными кожаными доспехами и курткой. Насколько Эскель хорошо сложен и развит как мужчина. Его густые волосы рассыпались по пальцам, было… приятно. Они не разговаривали, в перерывах не вылетало страстных слов или обещаний, мужчины были заняты исключительно делом. Лютик, вновь поддаваясь своей эмоциональной творческой натуре, перешел мягкими касаниями с уголка губ, чувствуя ту самую щелочку, в которую виден клык на оскалившемся зажившем участке, и легко проследил остальные рваные борозды, мягкими поцелуями, нежными губами и кончиком языка. Эскель прищурился от ласки. Потом вдруг вздрогнул, издав какой-то очень неопределенный звук. Он опустил Лютика на пол, сам рядом тяжело дышал. Бард сладко облизнулся, отчего-то очень довольный, взъерошенный, разомлевший и согревшийся. Это напомнило ему юношество, когда его любовные похождения были сладкими поцелуями в саду, в беседке, под стенами дворцов. И не успело перерасти в разовый трах с трактирной проституткой, у которой хотя бы две трети зубов сохранились. Да уж, когда он успел так опуститься… - О черт, мои бумаги рассыпались, - вдруг вспомнил Лютик. Уже знакомый щелчок зажег упавшую свечу, освещая пространство. Лютик уставился на лицо Эскеля, покраснел хуже некуда. Мужчина выглядел настолько привлекательно сейчас, а все еще горящие губы от настойчивых умелых поцелуев пылали огнем, что бард не удержался. Вновь приласкал ведьмака. Они целовались до тех пор, пока не начало светать.