Wieniec z róży

Часть 1. Испытание Силы (Глава 7. Wieża*)

Лютик очнулся в своей кровати, была глубокая ночь. Он пробудился от какого-то испуга, замерев на кровати и ощущая, как по телу бегут неприятные змеи страха. Бард не двигался. За стенами старой крепости бушевала смертоносная вьюга. Завывания грозного ветра напоминали горящих мучеников, что вырастали в воображении молодого поэта. Светящийся белый снег разгонял мрак, но вместо облегчения своим белым светом он приносил тревогу о Хладной Смерти, что бродит по миру в эту суровую пору. Лютик лежал какое-то время не шевелясь. Размышлял о том, что приключилось совершенно недавно, и каким чудом было отключиться в тот момент, потому что то, как его перетащили в комнату, он вряд ли пережил. Он пришел в себя только тогда, когда холодная вода коснулась его лица. Перед глазами встало веснушчатое личико девочки, искусанные губы и очень виноватый вид. Она разве только не плакала из упрямства, но ее выражение лица очень много сказало барду. Первое, о чем он забеспокоился – лютня, которая так и осталась, в представлениях музыканта, лежать под морозом и без присмотра. Но Цирилла заверила, что несла его инструмент все время в руках и даже сложила в кожаный чехол. Потом пришел Койон, смурной, неловкий. Ему явно было очень стыдно за поведение своего собрата по оружию и ремеслу. Он-то и прогнал девочку, шикнув на нее, когда она опять завела свою шарманку о наказании Ламберта и разговоре с Весемиром и Геральтом. А потом отправил погреть чистую воду и подготовить бинты. - На твоем бедре лопнула кожа, придется резать штаны, - сказал он тогда, доставая нож. Лютик чуть не икнул. – Мне нужно осмотреть тебя, если ты не против. Он мог переломать тебе что-то… - Койон? - Я должен был вступиться, - цыкнул он, сморщившись. Лютик теперь видел, что казавшийся молодым и веселым, ведьмак был более чем взрослым. Глубокие мимические морщины, отросшая борода и угрюмый вид наконец-то опустились на ведьмака. И Лютик понял, теперь убедился, что перед ним действительно ведьмач, как и все прочие. Лютик застонал, перевернулся на бок, барахтаясь и пытаясь встать. - Ох… Хорошо не обделался, страшно было жуть! – бубнил он кисло. – И что было бы? Началась бы драка, поранили друг друга… Меня-то хоть шибко трогать нельзя, я, можно сказать, под покровительством Геральта. Отлупасили бы его потом и прикопали где… Ох! Койон подошел к нему и помог стянуть вещи, разрезая штанину и вынимая посиневшую, залитую кровью ногу. Рана была рваная, а кожа болезненно припухшая. Лютик изобразил страдание и предобморочное состояние. Койон мастерски быстро оценивал ушибы. - Придется шить, маэстро Лютик, - виновато говорил ведьмак. - М… Шрамы украшают мужчину, верно? – в глазах встали слезы, но он натянуто улыбался. Как ни странно, сил злиться на Ламберта совершенно не было. Но и продолжаться так больше не может. - Не думаю, что вас они украсят, маэстро, - Койон встал и отошел к сверкающим языкам пламени в камине, чтобы прогреть иглы и приготовить нити. – Отправлю Цири за водкой… Рана не большая, но все же. - Койон, - подал голос Лютик. Слезы бежали по щекам крупными каплями в нескончаемом потоке, он сидел, со спутанными волосами, помятой бледной рожей, по шее струились красные пятна, его мягкие бока скрывались за краем белых портков. На груди буйно курчавились волосы. Лютик был самым настоящим мужчиной… С размазанными слезами и соплями по всему хлебалу. Ведьмак даже ощутил какой-то болезненный укол в сердце, наблюдая, что сделали братья с дорогим другом Геральта в его отсутствие. Стыдоба и позор! – Если… Если мне придется ампутировать ногу… - заикался Лютик, начиная рыдать, - Лучше сразу прикончи! Я-я… напишу письмо, Геральт поймет… Я сам виноват… Ты так смотришь… Койон, у меня гангрена?! О, холера… Он сидел, сгорбившись на этой дряхлой кровати, в ногах болталась красная штанина, он теребил сначала свои пальцы, а потом баюкал правую руку. И обливался слезами, лепеча какую-то откровенную предсмертную поебень. Койон вылупился на него с неприкрытым шоком. - Что Геральт говорит в таких случаях? – только и выдавил он, выкладывая инструменты на стол, где громоздились огромные стопки книг, бумаг, искусанных и поломанных перьев. - «Л-Лютик, б-блять», - вылупил еще жалостливее бард. И Койон нервно рассмеялся. Молодой поэт успокоился, глядя как змеиные глаза с тоскливой радостью смотрят на него. - Вот именно, Лютик, блять! Успокойся, маэстро, это всего лишь ушиб, сильный, но не смертельный. Следом к ним как обычно ввалилась Цирилла, без стука толкая тощим задом дверь. Грохот таза наверное слышали все волки округи, горячая вода расплескалась в огромную лужу. Она густо покраснела, увидев в каком виде сидел молодой Лютик. Пискнула, развернулась, и Койон только и успел, что в коридоре подстегнуть крепким словом, за то, что учинила, и заказал водки. Дальше все превратилось в непонятную мешанину, где Койон очищал его от крови, попутно заметив гематому меж ребер слева. Зашипел как змея и грязно выругался на Ламберта. Цирилла наконец-то научилась стучаться и принесла таз, из кармана вынула пузырек водки и присела на стул невероятно скромно. Мужчины молча на нее уставились, и она снова раскраснелась. Пришлось ее выставить за дверь, предупредив, чтобы языком не трепала о том, что случилось. Койон так-то хотел дать задание, но Лютик его перебил тем самым. Он просил молодого ведьмака никому и ничего не говорить, но тот только покачал головой, начав дело молча и так его кончив. Лютик и стонал, и гундел, и глаза закатывал от несусветной боли… Хотя ведьмак очень быстро работал иглой. Всего-то несколько швов, чтобы рану стянуть, а бард уже изнылся, не имея ни малейшего представления о терпении. Геральт и Эскель все не возвращались. Лютику сейчас казалось, что прошла целая вечность после того момента во дворе Крепости. Койон неохотно дал обещание Лютику, что ни Цирилла, ни он сам не будут оглашать этот вопиющий и безобразный поступок Ламберта, о котором, несомненно, уже знал Весемир. На том и порешили. Бард постонал, покряхтел, пару раз разрыдался от жалости к себе, откровенно накручивая и создавая драму из ничего. А потом, укутанный, выпивший отвара из мяты, неожиданно заснул, крепко завернувшись на кровати в шкуру. И теперь он лежал, чувствуя, что сон совершенно ушел, нога теперь не беспокоит, только потревоженные мышцы колкими иголочками предупреждают, чтобы их не нагружали. Бард вдруг ощутил холод. Некоторое время повозился, сопротивляясь позыву встать с кровати, даже умудрился перевернуться на правый бок, бережно укладывая ногу. Но этот зуд не прекращался. Поэтому тяжко, смиренно выдохнул и сел на кровати. Напялил легкую белую рубаху, застегнул пуговицы на пышных рукавах, а завязки у ворота оставил болтаться. Модная льняная ткань ласково гладила разогретую под шкурой кожу. Со штанами дело обстояло тяжелее, но и на этот счет у него нашлись старые вылинявшие до серости портки. Они были велики Лютику, но тем лучше, что не стеснят движения и лишний раз не тронут рану. Койон забинтовал его бедро достаточно туго, но Лютик ощущал горячее пульсирование, жар и легкую щекотку в разрыве. Синяк расползался за пределы бинтов. - Бедный, бедный Лютик! Покусан вредным… диким волком, - вздохнул он обреченно, успокаивающе погладив место ушиба поверх повязок. Тем не менее, он зажег свечу и вышел из своей комнаты. Наверное, время перевалило за полночь, а он шатается по крепости, перевязанный, и вновь неугомонно ищет приключения на свою задницу. Коридоры казались настолько спокойными, насколько спокойно выглядит спящий ребенок. Ни крыс, ни воя, хотя за стенами бушевала страшная мертвая зима. Лютик ощущал какое-то странное давление в груди. - «Дурак и важный рыцарь, Сидели у костра. Дурак и важный рыцарь, Отпили вина. Дурак и важный рыцарь, Откушали сполна, Да чтоб вести беседу, Под звездами крича…» Забывшись совершенно, будучи отвратительно необидчивым и незлопамятным идиотом, бард быстро приходил в благоприятное расположение духа и мысли его утекали куда-то в более привлекательную чащобу, чем рассуждения о том, как несправедлив мир. Нет уж, увольте, это привилегия Белого Волка! Лютик вдруг вмиг заткнулся, понимая, что теперь находится не один. У большого пресловутого очага главного зала, где утрами собирались ведьмаки на завтрак, обсуждая дела и быт, где он вечерами писал прекрасные строки, где многократно сшаркивал пальцы в попытках бороться со стихией в руках капризного ведьмака, сидела неподвижная шерстяная фигура. Лютик остановился в своих легких сапожках, в полинявших широких штанах Геральта и льняной рубашке с оборками по вороту, в руке дрожала свечка на латунном кривом подсвечнике. Сердце забилось еще быстрее. Гора меха поерзала, зазвенело стекло. Лютик вдруг ощутил, как невидимая рука – ласковая, трепетная, будто рука мамы – коснулась его длинных музыкальных пальцев, щекоча, поддразнивая, а потом уверенно объяла и пихнула меж лопаток, вышибая весь воздух и дух, заставляя сделать шаг навстречу. И Лютик ступил с последней ступени, выходя из темного лестничного проема, навстречу шерстяной горе греющейся у огромного очага. Молодой мужчина, сильно хромая, поставил свою свечку на вычищенный стол и подошел ближе, стягивая с головы ведьмака медвежью шкуру. Мех был жестким, гладким и очень густым. Ламберт уставился на него блеклыми глазами и таким же серым лицом. Казалось, он еще больше оброс бородой и долго-долго болел. В глубине золотых глаз вдруг плеснулись какие-то вялые искры, но тут же угасли. Он просто отвернулся, выхлебывая из стакана горькую самогонку. - Если ты хочешь согреться, то следует выпить горячего вина, - протянул бард. Атмосфера была крайне странная, будто один из магических заговоренных флаконов Йеннифер разлился в помещении. Только вот, знать бы какой именно! Лютик не садился, потому что знал, что встать будет достаточно трудно. - Тебя, блять, забыл спросить, - выдал Ламберт так же тихо и без энтузиазма. Лютик выдохнул и вдруг резко увел из-под носа ведьмака целую мутную бутыль, оставив только звенящий по камню стакан. Вот тут-то и глазенки заполыхали! – Обнаглел? - И что? Убьешь меня за водку? – с вызовом дернулся бард, грозно возвышаясь над ведьмаком. Тот так сильно изменился в выражении, что Лютик напугался, как бы не помер. Губы его побелели, лицо стало напуганным совершенно по-детски. И он вспомнил, что говорил на днях Койон о табу. Следовало бы прикусить язык, ведь перед ним не абы кто. – Эм… Я принесу вино и разогрею его, нам есть о чем поговорить… Если ты не против? - Да меня как будто спрашивать будут, - разбубнился он, отворачиваясь, и пыжась как воробей в своих шкурах. Лютик только кивнул себе и ушел на кухню. Там он спрятал бутылку самогонки, раздобыл кувшин вина, на огромный поднос составил строганину из рыбы, копченой рульки мяса и вяленых фруктов. Ведьмаки вряд ли ели что-то сладкое, а вот девочке были очень полезны. Нашелся и жатый деревенский сыр. Лютик гадливо улыбался, вспоминая то, как Эскель носится со своими козочками… В целом, прихрамывая, он вывалился из дверей, придерживая большую тяжелую доску и закупоренный кувшин. Ламберт даже не обернулся, хотя мог бы и помочь, ведь по его вине Лютик ковылял как деревенская придурь. Он расположил это все перед костром, залил в стоящий рядом чугунный котел вино, скинул из пергаментного свертка травы и помешал половником. - Ешкин… Я кружку свою забыл, - пожаловался бард. Ламберт закатил глаза, с громким стуком поставил свой стакан в сторону барда, а сам поднялся и грузно удалился на кухню. Поэт был удивлен: как с тяжелыми кушаньями, так хрен, а как за кружкой сходить – сорвался! Придурошный, ей богу! Вино закипело, Лютик снял котел и поставил ровно перед очагом, чтобы удобнее было зачерпывать с пола, и долго устраивался на расстеленных шкурах на полу. Скидывая сапоги с ног, вдруг неожиданно приятно утопая в расстеленной шерсти голыми стопами. Ламберт продолжал кутаться, его вроде даже и потряхивало так, что кружка в руках скакала. Поэт ощутил, что сочувствует мужчине, который получил через мучения такие обновленные сезонные мучения. - А ты не пробовал… - Ты приперся меня обсуждать? - Н-нет, я… мне не спалось, вообще-то, - бард стушевался, поглаживая занывшую ногу. Ламберт не смотрел на него, зачаровывая глазами огонь. - Если притащился клянчить извинения, можешь сразу нахер идти. - Ничего я не собираюсь клянчить! – взвился бард, повышая голос. – А вообще-то, было бы очень даже интересно узнать, какого черта. - Это был тебе урок, бард, - оскалился невесело ведьмак, наконец-то создавая зрительный контакт. По спине у Лютика пошли мурашки от его недоброго болезненного выражения. Ламберт выглядел много старше своих лет, а шрамы на лице придавали ему еще большей враждебности, чем тот мог создать вокруг себя. – Ты жив благодаря тому, что все это время и знал, что тренькать по струнам да глотку драть… Для врага, если ты взял меч – значит ты готов сражаться и готов умереть. Надеюсь, я отбил у тебя охоту браться за оружие? Он оскалился. - Жестокие у тебя уроки, ведьмач, - протянул тоскливо Лютик. Уроки игры на лютне шибко отличались от ведьмачьих уроков. Хотя, чего следовало ожидать, если он видел, какие синяки и ранки покрывают тело девочки. - Ну, так, ясно дело, и мы не сахарные феи, - хмыкнул он. Лютик вдруг прыснул в кулак, представляя всю гордую братию школы Волка в кринолине, корсетах и нежных розовых цветах самого дорого шелка. Лютик отпил своего вина, и какое-то время они сидели рядом молча, пока Лютик не подавил зевоту. - Иди спать, маэстро, - отозвался мужчина, и ведь ничего не скроется от него. - Меня зовут Лютик, - бард перевел на него свои голубые глаза, а потом и вовсе повернулся к ведьмаку, полулежа на шкурах. Он изучал покрытое бликами и танцами огня лицо, орлиный нос, звериные морщины, высокий лоб и залысины, почти черные волосы. Для себя Лютик не мог определить, являлся ли ведьмак красивым или же нет. Все путалось в голове. Он был неоднозначным мудаком по жизни, что спасая одной рукой, ногой дает тебе славного пинища в зад. Глаза его никогда не смеются, а губы разъедает от токсичной улыбки. - Ты уверен? – и вот опять эта кривая ухмылка. - Да, конечно, - улыбался бард своей самой мягкой и нежной улыбкой, все-таки провоцируя собеседника на ответную, ведь это срабатывало всегда и везде, но только не с этим ведьмаком. – Ламберт, меня никак не может успокоить тот факт, что мы не поняли друг друга. Я верю, что ты скотина редкая, спасибо, убедил. Но, когда ты спас меня, я совершенно в толк не возьму! Если… если ты тогда хотел копыта откинуть, а я помешал – каюсь! Виновен! Но расскажи мне… Лютик вдруг запнулся, не выдерживая внимательного прищуренного взгляда, и начал разговаривать со своей кружкой. - Тогда я, оставшийся один-одинешенек… Я хотел дать деру, когда нашел коня, но не смог. Ты был, ты выглядел так ужасно, видят Боги, или… кто там… Запах крови и рвоты въелся в меня, ты был очень тяжелым, нес такую чушь на эльфьем. Ты умолял меня прикончить тебя, взывал к Смерти в то время, когда я надрывался и снова тащил тебя в седло… Я впервые видел чьи-то откровенные страдания. Я думал, тогда я думал, что тронусь умом, но… Но я четко решил, что либо мы выберемся с тобой вместе и я дотащу твое тяжеленое тело до Каэр Морхена, либо мы оба трупы. Ламберт, тебе было так отчаянно плохо… - Ага, что ты растрезвонил на всю округу об этом, - оскалился ведьмак. Лютик сморгнул страшное наваждение и поднял лицо. Ламберт был зол, сжимая в руках трещащий деревянный стакан. Он скалился и выплевывал слова. – Может, ты какую сраную балладу сложишь и будешь на мир пиздеть как спас херового ведьмака по имени Ламберт! - Так… Ты злишься, что я тебя спас или что я сказал об этом, старый ты идиот? – тоже разозлился Лютик, сдвигая брови и повышая голос. Они как два диких кота, распушили хвосты и гребни, стараясь сначала сойтись в зрительном поединке, а потом уже запугивать криками и драться. Ламберт фыркнул. – Нет уж, козел, давай обсудим это! - Ты этому у девок своих понабрался?! - Ламберт!... Ох, - вдруг осенило поэта. Мужчина вытянул лицо и в удивлении изогнул свои брови. – Ты подумал, ты-ты, погоди! – он замахал руками. – Ты подумал, что я обсуждал твои слезы, крики и моленья, обсуждал то, как… как я обнимал тебя, успокаивал? Тебе за это стыдно? ТЫ поэтому злишься, что я это видел? - Лучше завались, - на лицо ведьмака упала грозная тень. И Лютик понял, что абсолютно был прав. Ведьмаку было нестерпимо знать, что какой-то щегол, друг Геральта, что с легкостью ворует чужие истории и заключает их в песни, несравненно популярные в миру, видел эту боль. Он мог предположить, что Лютик, бахвалясь подвигом, может его унизить?! И это причина его ненависти? - Ламберт, дорогой мой Ламберт, - заулыбался Лютик, словно раскрыв сложную тайну, хотя, на самом деле, он приблизился только к маленькой ее части. Но какой восторг и облегчение она вызывала! Ведьмак напрягся, как животное, привыкшее, что хозяева рука всегда бьет. –Я, может быть, создал впечатление аморального человека, но… Знаешь. То, что было по дороге вдоль Гвенллех, пойдет со мной в могилу. Мне вспоминать об этом не охота, не то что песни писать, потому как это было страшное испытание для нас двоих… И, если уж на то пошло, если б Геральт и Эскель не вышли на нас - подохли бы. Так что, буквально я тебя не довез до Каэр Морхена, и сам чуть не окочурился, да к тому же опозорился… Мда. Они помолчали еще некоторое время. Лютик был радостен и начал напевать какую-то мелодию под нос. Что-то новое созревало на краю его сознания. Но бард уже в сердце знал, что о любви. - Так ты расскажешь свою версию этого приключения? – Лютик подлил себе еще вина, ощущая, как тело наливается свинцовой тяжестью. Он заметил, что Ламберт перестал кутаться и расслабил свои широкие каменные плечи. Но взгляд его по-прежнему был хищным. По пухлым губам и бороде катились кровавые капли вина, что не попали в рот. Лютик вдруг ощутил, что это будто бы и нереально, словно сон или наваждение после снадобья, что выдал Койон. Они ругались и занимались рукоприкладством в отношении друг друга, а тут вдруг сидят рядом, почти на одной шкуре, в дикую зимнюю пургу и пьют горячее вино. - Я возвращался на зимовку, двигал на Каэр Морхен, - вдруг подал высокий, почти мелодичный голос Ламберт. Лютик даже вздрогнул от неожиданности. Мужчина схватил ломоть рыбы и закинул в рот, разрывая острыми клыками. – Получилось, что наткнулись друг на друга. Я и грифон, сукину мать! Молодой, голодный, какой-то полудохлый. Хотел замочить его на скорую руку, да хоть поживиться немного, везти тушу всего ничего… И вот, выпиваю я, значит, свои зелья. Ночь. Готовлюсь к поединку. И какая-то горластая скотина портит мне всю малину, блять, - он уставился выразительно на Лютика. Тот покраснел от нежданного стыда. – Все пошло не по плану. Бард, пьянющий в сраку, завалился на шмотье с криками-воплями, еще и костер умудрился развести… Что ты там орал, я уже не помню. В целом, охота пошла по пизде, и вместо легкой наживы, эта пернатая поебень ободрала мной скалы, продырявила и потопталась. Как я ее убил, вообще не помню! Но что брюхо вспорол, запомнил. Треск ребер и движение меча в кишках ни с чем не спутаешь! Так что… если бы меня там не оказалось, то драли бы тебя когтями и клювом колупались в очаровательных потрохах. Так-то, маэстро! И он, словно за все дерьмо, что было, отсалютовал и смачно отхлебнул. Потом нахмурился еще больше. - Ого! Видать, мне по судьбе написано, искать спасение в ведьмаках, - рассмеялся поэт, принимая сидячую позу. – Но, наверное, я должен благодарить тебя тогда…? - Не-е, тебе по судьбе сдохнуть рядом, - возразил Ламберт уже более дружелюбно. Лютик знающе улыбнулся, понимая, какой груз свалил с себя мужчина, вынашивая все эти гнетушие мысли и не имея возможности поделиться. Геральту повезло, что Лютик был таким доставучим хреном и буквально вытягивал из Белого Волка откровения, чтобы помочь разобраться. Это было сродни тому, как мазь привязывают к нарыву, которая вытягивает гной. - А ты судьбы читать умеешь? - Ага, херомант, такую херню загоняю, сам удивляюсь. А не похож что ли? – он надвинул шкуру, изображая одеяния верховных магов, состроив странную идиотскую рожу. Лютик рассмеялся. Лютик протянул свою руку, чтобы Ламберт ему предсказал судьбу, но тот, с важнецкой миной торжественно провозгласил, что у Лютика отвалится хер и язык, если тот не перестанет болтать всякую чушь. Они еще препирались некоторое время, переключаясь на магичек, на отношения Йеннефер и Геральта, на обучение Цириллы. Лютик выразил свое неуемное желание посмотреть на акробатику и пируэты, которым учит ее Ламберт. Бард с уверенностью заявил, что если тому поручили учить этому Цири, значит, по мнению всех ведьмаков, Ламберт был лучшим в деле. И верно, ведь он был высоким, стройным, мускулистым и широким в плечах как любой, кто промышляет воинским искусством. Однако, не все обладают природной ловкостью и тонусом мышц, умея без труда гнуться в разные стороны как змея или изысканная танцовщица. У поэта бежали очень беспокойные мурашки, когда он вдруг думал о том, как красиво и гибко может двигаться Ламберт, особенно имея такой отвратительный характер, неприятную въевшуюся мимику и грубую внешность. Разговор, как ни странно, очень ладно шел. Ламберт мог быть… приятным, когда хотел. Хотя, Лютик уверен, что тот настолько устал от мороза и своей угрюмости, что просто сил не осталось на свою вредность! Лютик опять зевнул. - Иди спать. - Да, наверное, пора, - кряхтел бард, снова усаживаясь на шкуры, потому что лежать у очага было несравненно приятнее, но так быстрее тянуло в сон. Ламберт перевел на него взгляд, уставший и совсем светлый. Лютик задержался. – Знаешь… Я никак не могу понять выражение твоих глаз. - О, приехали! Что ж, спой о моих «уникальных» глазах в своих песнях, - фыркнул он. Лютик закатывает зенки, и в какой-то миг они просто смотрят друг другу в глаза, опять схлестываясь в поединке. Длинные тени танцуют на каменных стенах. Огонь полыхает в жарком очаге, а треск сухих поленьев убаюкивает уставший слух. Крепость сейчас вдруг предстает самым уютным в мире оплотом, где даже призраки Дикой Охоты не смогут забрать его жизнь и заточить в ледяную клетку душу. Он знает, что найдет спасение в руках ведьмаков. Только от чего спасение искать? - Ну… Впервые, когда я увидал тебя, то это были самые страшные, самые злые глаза на свете, - ведьмак нехорошо ухмыльнулся. – Там столько витало садизма. Да чего уж там, это есть и сейчас. И недобрая радость есть, и злоба, и предвкушение, и гнев, и жажда… Самые эмоциональные глаза, наверное. Ты прекрасно контролируешь себя, твои зрачки почти никогда не меняются из-за эмоций, но их цвет – да. Впервые я вижу такую неутихающую ненависть… Лютик вдруг понял, что с лица его сползает улыбка. Но они не отрывали взгляда друг от друга. Ламберт попеременно смотрел то в один глаз, то в другой, это было видно по тому, как мелко передвигается зрачок с одного края на другой. Некоторое время бард искренне даже придвигается, хмурит ровные брови и щурит свои ясные голубые глаза, чтобы словно в погреб с трупами заглянуть и наконец-то понять, что к чему. Его легкое дыхание вдруг разнеслось по всему каменному своду, когда он невзначай охнул. - Ох… - вдруг большие голубые глаза стали очень яркими, и он взглянул на все лицо Ламберта целиком. Эти раны, увечья, изрезанные тяжелыми событиями губы и вечно нахмуренные брови. Замершее каменное лицо в напряженной гримасе. Лютик выдохнул, без возможности остановиться. - Ведь ты страдаешь. Конечно же… Как я раньше?.. Это ведь не тот гнев, о-о-о нет-нет… Это страх. Мелителе, это такой отчаянный страх… Это потери, - Лютик заломил брови, чувствуя, как все эти эмоции ведьмака вдруг вливаются в его тело. Сердце сжало в тиски все той же призрачной рукой, что толкнула его на этот шаг в эту ночь. Ламберт застыл, даже не дыша. – Это боль одиночества, - мужчина приподнял верхнюю губу, стискивая зубы. Он был так же припаян взглядом, не имея силы оторваться. – Я видел это уже однажды… - Где же? – шепчет хрипло Ламберт. Он каменеет. Глаза Лютика становятся влажным. - В зеркале, после… - Лютик осекся, запрещая думать. Потом вдруг неловко улыбнулся, как ребенку. – Много веков назад. Ламберта обмануть не получалось, ведь ведьмак не собирался закрывать глаза на то, что в его душу так откровенно вторглись, как-то умудрившись избежать всех ловушек и просто ворваться в неспокойные глубинные воды его сердца. Ведьмак смотрел не отрываясь, прямо, даже не моргал, а глаза его светились в полумраке, скрадывая весь свет. Лютик чувствовал разрывающее чувство в груди. Боль, страх, жар и неумолимый взгляд, что подвергал его пытке. Не помня себя, он двинулся вперед, опуская глаза вниз так, что длинные тени от его ресниц отбросили острые пики на щеки. Губы Ламберта встретили своей мягкостью и нежностью. Лютик запечатлел на них ласковый поцелуй. «Эй… ведьмаче. Тяжко тебе, но ты держись, мой дорогой ведьмак… просто слушай мой голос» Молодой трубадур отстранился тогда, когда почувствовал в теле взорвавшуюся бомбу, скоп огня с рук мага, опаляющий все вокруг. Так страшно стало ему, так невыносимо потяжелело в груди. Хаос мыслей, буря чувств, горячая потребность… Он хотел привычно отшутиться и прикинуться полоумным дурачком, но наткнулся на чертовы желтые кошачьи глаза. И вдох застрял. Вскочив с нагретых шкур, бард опрометью кинулся проч. Забыть забыл о своей раненой ноге, только тогда вспомнил, когда мышцы дрогнули, и он опрокинулся на холодный пол, но дрожь тела и паника заставили его подняться и снова бежать-бежать-бежать… Сердце трепыхалось, кажись, раздувшись стократно, что в стенки родной клетки ребер не помещалось, и все внутри металось, будто беснующийся джин завладел его несчастным, доселе легким и спокойным телом, духом. Лютик, вроде, даже плакал от смятения и страха, мечась по раздолбанным лестницам и длинным мрачным коридорам. Во мраке вновь и вновь перед глазами виднелась дорога вдоль Гвенллех. Вспышки ведьмачьих знаков из шершавых пальцев, что выбивали их из седла. Стоны и шепот ведьмака, которого он подобрал на берегу. Чувства затопили его с головой. Злость, страх, одиночество, ненависть, жалость, гнев, жажда, сострадание, ласка и нежность, отчаяние, интерес, симпатия, разочарование, прощение… и… Поцелуй. Фееричное завершение их непонятных, злых отношений. Лютик бежал, кажись, заблудившись. Он дрожал в своей тонкой рубашке, настигаемый ветром. Возможно, что в какой-то момент нога стала замедлять его движения, но он того не замечал, весь вспотевший от жара, трясущийся от страха. И правильно делал. Грубая рука настигла его уже почти у разрушенной башни, на полу налетел острый снег. Лютик был бос, оставив свои сапоги внизу. Его схватили сзади за плечо, переворачивая к белому лицу. Луна и ее искрящийся свет отражался от белых-белых снежинок, освещая полуразрушенную высоту. Ламберт был бледен как восставший мертвец, и так же опасен. Он схватил напуганного и рыдающего барда за шею, второй рукой за одежку, отрывая от пола и прижимая каменной рукой к ледяной стене. Мертвенное лицо приблизилось, неотрывно, не мигая, глядя в глаза. Лютик трясся молча, его гладкие скулы сковала судорога, поэтому он не мог ни пискнуть, ни визгнуть. Да и страх-то… Горячие крупные слезы капали с подбородка как капель по весне с крыш, заливая крепкие жесткие руки ведьмака. - Ты блять совсем меня не боишься, что ли? – выдохнул он тихо, хрипло. Его голос отличался от голоса Эскеля в той ночи. Эскель пропитан мужественной галантностью и мягкими тембрами спокойствия и стойкости. Его голос – голос взрослого мужчины, голос обольстителя, голос джентльмена, голос друга. Ламберт же был горячей эмоцией, чувственной и нежной, завернутой в горести, страдания и злость. Гремучая смесь для Лютика, ведь подобное притягивается к подобному. - Л…Ламберт, - выдавил бард, когда кровь прилила к голове и стало трудно дышать. Мужчина еле разжал свои пальцы, опуская барда на занесенный снегом каменный пол. - Ответь мне, - серьезно повторил стоящий рядом ведьмак. Лютик чувствовал себя мокрым котенком на заснеженной вершине. Одиноким, несчастным, взывающим к кому-то, потерянным. Он впервые так себя чувствовал, и только в компании Ламберта. - Да хер ли тебя бояться, тупой ты идиот, - икнул Лютик. – Все э-это время мне не бояться тебя хочется! И что ты смотришь на меня так?! Ламберт просто встал как столб, не понимая, что вообще происходит в этот вечер, все это время. Как появился этот взбалмошный трубадур, как принес в их мрачные стены что-то неуловимо другое, так все пошло наперекосяк. И сейчас он стоит в северной разрушенной вышке, глубокой ночью, овеянный пряными вспышками выпитого вина, смотрит на раздетого молодого мужчину, на лице которого блуждают смутно знакомые далекие эмоции, его большие почти детские глаза светятся от слез. Кудряшки на голове едва движутся от его активной жестикуляции. Кто он вообще такой? Что он здесь делает? Еще одно наказание Ламберта? Не надо было его вообще трогать, может быть, все и не обернулось так. Стоило поблагодарить за спасение и заниматься своими делами, иногда выпивая после ужина и слушая его песни. - Ты чего ревешь-то? – нахмурился он. Давно бы уже все послал в пизду и ушел обратно к очагу, пить, что осталось, и кутаться в тепле. Но тиски незримых рук держали его крепче цепей. Он попробовал уловить хоть какой-то запах, чтобы понять, что происходит с человеком, но запах был очень странным. От Лютика не укрылось это легкое звериное ведение носом и раскрывшиеся крылья носа. Он легонько шагнул на встречу, ведомый смятением чувств, что не могли найти выхода. Его музыкальные легкие пальцы легли на высокую грудь ведьмака, неловко скользнули выше. Он проследил забранные волосы, материнским движением еле теплой ладони гладя по голове. Вдохнул аромат, сохранившийся на куртке, деланой из «козьей жопы». Снег, костер, самогон и Ламберт. Ламберт помнил эти движения в его волосах. Ему, казалось, это приснилось в неспокойном сне по дороге в Каэр Морхен. Такие же надежные нежные руки, успокаивающие его раненое сердце и почти мертвую отчаявшуюся душу. Большие руки не любовника, а убийцы легли на тонкую ткань рубашки, чувствуя через холодный лен трясущиеся поджилки и неровный стук сердца под ребрами. Ведьмачьи всегда злые глаза устремились к чистым озерами беззаботного празднества барда. Лютик ощутил, как к нему на вершину, среди снега, где трясся он мокрым котенком, пришел серый волк. Лютик потянулся, почти осознанно. Ведьмак либо сожрет его, либо согреет от многолетней стужи, которую не разогнала ни одна прекрасная женщина. Коснулся на пробу уголка губ, что были объяты жесткой, как у молодых, бородой и усами. До того было сладко, до того немело тело в радости, что Лютик только устало вздохнул, несмело глядя в глаза. Ведьмак стоял, словно столб, сопротивляющийся несущемуся ветру. Он замер руками на его ребрах, свел глаза к узкому бледному лицу. Такой красивый… Что он делает среди этого уродства? Зачем ему одаривать своими блаженными качествами, своей лаской и вниманием, жизнью, такое чучело, как он. Его можно только терпеть, но не… «Что Ламберт? Хотел сказать: любить? В твоей ебаной жизни нет места этому слову». Ламберт сделался серым, громко сглотнул, уставившись на Лютика. Молодой поэт вдруг понял, как-то вычитал в его душе это смятение. За завесой страшных игрушек он вдруг увидел это слово, которое маленький ребенок все никак не мог составить из букв. Потому что не знал, как пишется, как звучит, как ощущается, но… знал, что такое есть в мире, у других. Вот оно появилось перед тобой, и что теперь ты будешь делать? И не осталось во внешнем мире ничего и никого, в данное время, в данную секунду. Это сон, это всего лишь очередной сон, который приснился Лютику в своей кровати в дикий перепад температур и Ламберту, уснувшему у огня, надравшись самогонкой. - Хватит плакать, Лютик, - высоко, спокойно, так, что Лютик и не поверил в эти интонации. - Да к черту их, у меня влюбленный стресс, - отмахнулся он, придвигаясь ближе, стремясь к объятиям. Они все еще смотрели друг на друга, изучая лица, словно каждый раз в неверных отсветах их выражения менялись. Лютик рассматривал ровную кожу на лице ведьмака, выразительные темные брови, так пугающую его складку меж бровей, гордый орлиный нос, чуть прокинутую сединой короткую бороду и усы. Небольшие уши, здоровые темные волосы, мощная шея, на которую плавно забирались короткие волосы, выделяющийся кадык, который подтверждал реальное наличие хорошего голоса, музыкального. И старые нити выпуклых шрамов, прорезавших уголок правого глаза, отягощая и так жесткий взгляд. Лютик коснулся ладонью, провел рукой по закрывшемуся веку. Ламберт позволял, замирая. И губы. Эти невероятные губы, рельефы плавных холмов и выразительная ложбинка посередине на нижней губе, подвижные завернутые уголки, всегда в ухмылке, всегда выдающие настроение. Такие нежные и сладкие, что одна мысль, один взгляд на них заставляли Лютика испытывать несравненный стыд. Эти губы казались невинными, девственными до поцелуя, который Лютик на пьяную взбалмошную голову посмел украсть. Стыдно, что мужчина смеет вообще обладать такими губами, в таком возрасте, с таким ремеслом, с подобным характером. Лютик знавал женщин, с полными чувственными губами, таких отзывчивых, добрых и веселых, прощающих и понимающих. И наоборот, с тонкими губами сплошь одни ревнивицы, злыдни и обладательницы взрывного характера. - Ламберт, - воззвал бард. Они давно могли бы уже разойтись, послать друг друга на хер, может даже по морде настучать, но ни один из них по неясным причинам не двигался с места. – Хочу поцеловать тебя, можно? Ламберт уставился на него как на еще большего придурка, чем думал до этого. - Тебе что-то до этого никакое разрешение не нужно было, - ухмыльнулся он, стараясь вернуть себе уверенность. - Я… я хочу поцеловать тебя, Ламберт, - проникновенно говорил Лютик, чтобы до ведьмака дошло, сколько эмоций бурлит внутри, неясных, непонятных. Это не касание в извинениях, в утешении, в желании просто облегчить душу. Это будет обещание, это будет поцелуй не губ, а нутра. Лютик не уверен, что мужчина не убьет его за это, поэтому… Ламберт стоял, сгорбившись, слышал и не мог понять. Что значит поцеловать его? Что это, блять, за вопрос такой тупорылый?! И вот отказать – язык онемел. Только вырвалось: - Так целуй. И Лютик, вдруг радостный, приник к мягким устам, напитанных ядом слов. Ох как было ему хорошо, как никогда и нигде. Замерзший, холодный, но движение губ, словно первое, словно никогда не знамо, до первых секунд. Он целовал вдруг нерешительного Ламберта, оглаживая пряную кожу, вдруг вжимаясь, чувствуя, как с силой обнимает его мужчина. Тело его загорелось, экстаз накрыл его сгорающей птицей феникса. Никакой страсти только чувство всепоглощающей нежности, мягкости и ласки. Он влюблен. Он влюблен. Он. Влюблен! С первой минуты, с хриплого болезненного стона в кустах, с одного понимающего взгляда на камнях у реки, что это ведьмак. Кто знает, как так случилось? Почему именно Ламберт, который все время обижал его, калечил и слова доброго не сказал. Как так случилось, что сейчас он невероятно счастлив на холоде, обнимаясь именно с Ламбертом? Маленькая поблажка за терпение и снисхождение? Да… Это неловкое движение губ под языком Лютика, самая высокая награда. И Лютик точно знает, что никогда бы не отказался от нее. Сам бы нашел долбаного грифона, напал бы на Ламберта, лишь бы снова подобрать его у реки, вынести те испытания в терпении, в стойкости, в силе духа, которым подверг его злой и недоверчивый ведьмак, терпящий одни предательства, страдания и одиночество. Лютик прошел проверку доверия, прошел Испытание Силы. Именно поэтому он безнаказанно целует эти губы, этот рот, чувствует доверчивую мягкую дрожь. Ламберт не спасется от него. Уже нет. Возможно, таково их предназначение. Упасть в руки, научиться доверять, познать любовь и нежность, позволить Лютику осмотреть и залечить разодранные раны, распускающие гниль и вонь, отраву. Они оторвались друг от друга, одурманенные. Ламберт спрятал глаза и уронил высокий лоб на тощее плечо Лютика, все еще обнаженный душой. Бард улыбнулся, огладил широкую гибкую сгорбленную спину, распавшиеся из прически волосы. Мощное медленное сердце ведьмака стучало на всю округу. - Ламберт, - высоко пропел Лютик, улыбаясь. – Дорогой мой Ламберт… *** Утром башню озарил тусклый морозный свет. Буря кончилась и наступила тишина, вдарил мороз. На заметенной каменной кладке стояли высокие легкие сапоги, которые ведьмак принес Лютику. Забытые, они встречали рассвет в одиночестве.