Иллюзия Свободы

— Хах…а? Это был…кошмар?       Голова раскалывалась, руки не хотели двигаться. Казалось, что нервы защемило, а мышцы просто отказывались выполнять свою работу, застывая, словно черепаший панцирь и превращая вены в болезненные паутины. Невозможно было даже протереть покрасневшие, и даже слегка синие, веки от скопившейся грязи и засохших после сна слёз, что липли к щекам, заставляя их блестеть как после сахарного сиропа.       Зеницу собрался с силами и открыл глаза, чувствуя как кожа век болезненно складывалась в гармошку, оголяя при этом покрасневшие, опутанные красной паутиной набухших капилляров, глазные яблоки. Потолок. Он видел свой потолок. Значит он не в аду. Значит он не умер. Что ж, неплохо. Похоже он действительно был везучим. Н а в е р н о е. Парень попытался встать.       Ну, может это и имело бы смысл. Если бы он хоть чуть-чуть чувствовал кончики своих пальцев, которые через секунду соскользнули с мягкой ткани пододеяльника. Это раздражало. Хотелось кого-то ударить за этот идиотизм. Но, кого? Себя? Хех, поднялся бы с кровати сначала, а потом уже думал о том, как будешь кого-то избивать.       Блондин ухватился за деревянную спинку кровати и из последних сил подтянул свое жалкое подобие тела в сидящее положение. Что ж. Он сел. Уже хорошо.       Глаза не могли нормально сфокусироваться на комнате, а в ушах звенело как после самой затяжной пьянки. Единственное, что смогло привлечь внимание Зеницу, так это кислотно-зелёный экран циферблата, который явно давал ему понять, что сейчас полседьмого утра.       Повезло. Так он и в школу не опоздает. А то в прошлый раз он на день сознание потерял, пришлось искать самые глупые и дешёвые оправдания, которые только приходили в его дырявую голову. Хотя бы проблем не будет.       Горло зудело. Зеницу казалось, что если сейчас он не выпьет хоть немного воды, то точно умрет от обезвоживания. Его шея как внутри, так и снаружи до невозможного зудела. Хотелось оторвать её от тела, ломая хребты, чтобы этот долбанный зуд наконец прекратился. Разорвать кожу и плоть, удовлетворить желание собственного тела. Пальцы скользнули по горячей, шершавой коже возле кадыка, и через мгновение лихорадочно отдёрнулись. Больно.       Чёрт, там сто процентов есть синяк. Главный вопрос: насколько большой? Дежурный понимал, что не узнает, пока не дойдёт до ванной комнаты. Мальчик так же не мог не чувствовать засохшую на затылке после вчерашнего удара кровь. Она грязно склеивала его светлые локоны, окрашивая их алым и заставляя чувствовать неприятную, колкую липкость в районе раны. Нужно было обработать. И расчесаться.       Самым главным было не наткнуться на Кайгаку. Он оборвал себя на этой мысли в ту же секунду. Не наткнётся. После подобного брюнет точно не встанет до самого вечера. Зеницу знал это наверняка, но сомнения всё равно закрадывались в душу каждый раз, словно дирофилярии, сжирающие твоё слабое собачье сердце, надрывая и так изношенную мышечную ткань ещё больше и становясь постоянным носителем. Агацума глубоко вздохнул. «Ванна. Нужно в ванную.»       Мальчик с небольшим усилием перекинул отёкшие ноги с кровати на пол, но удивился (даже слегка испугался), когда вместо мягкого, щекотящего ступни коврового покрытия, он почувствовал нечто твёрдое и горячее под подушечкой стопы, сразу же её отдёрнув. Это нечто издало слабый кряхтящий звук. Жалкий звук. Будто на крысу наступил. Зеницу опустил взгляд на пол. А. Это всего лишь его брат. Логично. Куда бы он ушёл в таком состоянии. Это верно.       Красное лицо брюнета было зарыто в мохнатое ковровое покрытие, на котором было заметно большое жёлто-зелёное пятно. Грязное, с какими-то вкраплениями. Зеницу не думал, что его брат когда-нибудь сможет напиться до такого состояния, чтобы уснуть в собственной блевотине. Что же. Всё бывает в первый раз. Его чернильные взъерошенные волосы хаотично распластались по всему лицу, закрывая прикрытые густыми ресницами глаза. Тело мужчины сейчас находилось в позе эмбриона, тихо вздымаясь то вверх, то вниз. Зеницу самовольно почесал мочку уха, секунду ни о чем не думая, после чего тихо выдал: — Не оставлять же тебя здесь.       Парень аккуратно переступил через полумёртвую тушу брата, но, когда встал на ноги, чуть было не потерял равновесие и упал на пол.       Агацума успел опереться на близ стоящую стену и переместить на холодные обои весь свой небольшой вес. Черепушка начала болезненно трещать, а мозги скручиваться в спираль.       Ну да, конечно. Такая рана на башке не могла не оказать свои последствия. Главное, чтобы сотрясения не было. Если с ним что-то серьёзное, то придётся школу пропускать, перед врачами оправдываться… Нет, только не это.       Зеницу попытался встать более или менее нормально, всё ещё опираясь на твёрдую, ребристую стену. Кайгаку придётся подождать. Ему бы сейчас самому дойти до ванной и не грохнуться на пол пути. Было бы неплохо. Несмотря на то, что в глазах слегка потемнело, идти он вроде бы мог. Уже хорошо.       Буквально через минуту блондин уже стоял напротив зеркала в душной каморке собственной ванной комнаты, пока радужки пытались сфокусироваться на собственном отражении в заляпанном, давно не мытом зеркале.       К своему стыду Зеницу не мог чётко сказать как именно добрался до ванной: ведь всё что он видел перед собой — это гладкие стены-спасители, по которым он медленно полз к уборной в перемешку с тёмными, мигающими пятнами, которые иногда появлялись во влажных и пронизанных капиллярами глазных яблоках. Он выглядел…ужасно. Это происшествие не было открытием.       Раз в полгода - год в их с семье такое происходило и Зеницу, обычно, был готов. Ну, как готов. К такому невозможно быть готовым. Лучше сказать, что «он знал, что именно будет происходить», но…подобное было впервые. Конечно, когда тебя бьют — это больно, иногда даже очень, но вскоре синяки исчезают, а вывихи и переломы срастаются. Боль затихает в ожидании следующего раза. Клише.       Но...сегодня у него на шее, прямо под слегка выпирающим кадыком, красовался кровавый синяк с тёмно-бурыми подтёками, который растекался почти по всей площади глотки. На него было так отвратительно смотреть. Уж не говоря о том, как сильно он болел.       Зеницу не смог сдержать вздох отвращения и не самого приятного удивления. Пальцы сами, как будто по собственной прихоти, дотронулись до этой отвратительно болезненной какофонии насыщенных красок. И так было понятно, что будет болеть. Но, как оно обычно бывает с тем, что болит: руки, словно их владелец маленький ребёнок лет шести, так и норовят снова на неё нажать, чтобы почувствовать эту притязательную боль. Все люди что-ли такие мазохисты?       Ну, Зеницу, похоже, не был исключением. Шершавые подушечки снова коснулись деформированной кожи, до следующей секунды, пока их владелец с тихим шипением не отдёрнул руку и не сжал эту идиотскую ладонь в кулак, попутно крепко зажмурившись от боли.       Через секунду парниша снова распахнул свои золотые ресницы и поднял замутненные медовые радужки вверх.       Он снова посмотрел в зеркало. Стало тошно. Теперь, не из-за вида этой страшной раны... Из-за другого. «Как я…так в школу пойду..?»       Зеницу было страшно. Стыдно. Мерзко. Горестно. Больно. Он не понимал, что сейчас чувствовал. Совершенно не понимал. Он не понимал, что был ни в чём не виноват.       Мальчик нервно вглядывался в своё жалкое отражение, чувствуя как слёзы, горячей, солёной волной начали образовываться около потемневших век.       У него не было ни пудры, ни тоналки, ни нормального шарфа, чтобы прикрыть. У него даже не было нормального оправдания, ведь… Ведь… Это выглядело так, будто он пытался повеситься.       На секунду подросток представил свое тело там: в тугой, шершавой, надрывающей и натирающей кожу петле. Представил как его жалкая туша свисала бы с люстры, а руки жадно хватались за инородный предмет, что так сухо и безразлично вытягивал из мальчика жизнь. Как громко бы ломались его хребты, отдаваясь в ушных каналах адским треском, как мозг перестал работать, а глаза наливались кровью... Но…через секунду Зеницу стало ещё гаже. Ведь всё это он пережил вчера. Только вместо верёвки и пахучего белоснежного мыла…был его брат. Мальчик жалостливо и резко закрыл глаза.       Он хотел просто исчезнуть. Побыть в тишине, не здесь, хоть чуть-чуть. Чтобы всё обдумать и ни о чем не думать. Голова болела. Раскалывалась. Как грецкий орех.       Но вместо плода внутри лишь плесень. Центральный отдел нервной системы, что одиноко гнил и превращался в огромный гипопион, по которому не смог бы пройти ни один, самый малейший импульс. «Вдох-выдох, Зеницу… Вдох-выдох…» Нужно было…что-то придумать…чтобы скрыть этот ужас…думать…о чём угодно…лишь не об этом…чтобы…хоть как-то успокоиться. Дрожащие губы приоткрылись, а из истерзанной глотки вылетел тяжёлый вздох. У него не было времени на истерики. Нет. Даже не так. Он просто не имел на них права. — Нужно…обработать раны…

***

      Утро тянулось медленно как яблочная смола в холодный сентябрьский вечер. Мальчик убрал тот относительно небольшой беспорядок, что устроил его брат в гостиной. Он еле как смог затащить тихо сопящее тело в комнату Кайгаку, после чего аккуратно положил его на синюю, полумятую кровать с серым, пушистым пледом сверху, не забыв положить на тумбочку таблетки от похмелья, полупустую бутылку кефира и стакан с холодной водой. Всё от похмелья. А также поставив рядом с кроватью небольшой салатовый тазик. Сами понимаете для чего.       Уходя из комнаты брата, Зеницу бросил последний взгляд на Кайгаку. А точнее, на его лицо. За всё утро он ни разу не посмотрел на его лицо, сам не знал почему. На нём чётко была видна боль. Нескончаемая, бесконечная боль. Это было понятно по его огромным, сине-серым мешкам под глазами. Это было видно по его сухой, бледной коже и не менее бледным губам. Это было понятно по его приподнятым бровям и сжатым до треска зубам. По его седым волоскам в середине пробора. По тому как он что-то молебно шептал во сне. Зеницу не помнит, когда его брат в последний раз нормально спал. Сегодня не исключение.       Мальчик смотрел на него не меняясь в лице, наблюдая как этот раненый зверь жалко посапывал во сне. Мучаясь. Мутные медовые радужки ещё долго, не отрываясь, смотрели на него. Без причины. Зеницу в этот момент совсем ни о чем не думал. Хотя…нет. Думал.       В самом дальнем уголке мозга, иссохшая фигура в чёрных одеяниях и серебряных цепях шептала ему то, о чём он думал почти каждый день. «Ахах, это ты довёл его до такого состояния!»       Прошло минут пять. Может десять. А может пятнадцать...       Зеницу вздрогнул, почувствовав свежий утренний холодок, летящий с открытой форточки и радостно играющий с его неподготовленной кожей, после чего…тихо подошёл к своему брату и накрыл его пледом. — Может сегодня ты выспишься.

***

Пришло время идти в школу. Страшно. Очень страшно. Таблеток, чтобы успокоиться не было, да Зеницу и не думал сейчас о них.       Он смотрел на своё отражение в прихожей. На его шее крепко сидел небольшой жёлтый шарфик, бережно связанный их покойной соседкой и подаренный его дедушке на юбилей. Сейчас его носит Кайгаку. Часто носит. Вот от ткани и пахнет дешёвым табаком и гарью. Но Зеницу сейчас об этом особо не думал.       Он надеялся, что сможет проносить его хотя бы сегодня, чтобы вечером сходить за тональным кремом…и всё спрятать. Нужно лишь убедить всех, что он приболел…всего-то… Но поджилки тряслись, руки дрожали, а зубы стучали. Чего бояться-то…это всего лишь шарф…кто заставит его снять…никто…верно.       Дежурный еле как смог закрыть за собой дверь, руки всё не переставали трястись. Даже умудрился уронить ключи в грязь, из-за чего мальчик почти с минуту пялился на них как истукан, жалко дрожа и не находя в себе сил, чтобы согнуться. Дом всё отдалялся…голоса людей становились громче…а ком в горле всё больше и больше…       Зеницу надел свои белые наушники. Хорошие проводные эирподсы, которые ему подарил на день рождения Танжиро. Так Агацума убегал от реальности. От этих пугающих и одновременно раздражающих голосов…от всего вокруг.       Он продолжал идти по этой сухой, наполненной пустыми лицами улице, пока сладкие ноты мелодии заполняли его ушные проходы. Пока звуки трубы и саксофона наполняли его мозг, ноги сами несли блондина к этому адскому месту встречи, которое, так жаль, изменить нельзя…

🎧

Я жизнь люблю, Она моя, Она добра ко мне, Она размазала меня, как сопли по стене. Употребила верное средство, Свой излюбленный ход: Когда закончилось детство — Мне перекрыли кислород. Я лежу словно рыба В прибрежной грязи, И вот, что я думаю с этим в связи: Я вижу, вижу, вижу, Я вижу всё как есть! Но я прошу — потише, И я прошу не здесь. Я выдам добровольно, Что мне сказала жизнь: «Когда кому-то больно… Кому-то за*бись!» Привет, я вижу этот мир, таким какой он нет. Я так хочу, но так боюсь приобретать пистолет. Я думаю, что многим это покажется смешным, Но у меня есть масса вопросов, к тому, кто считает, что он неуязвим. Но я лежу словно рыба В прибрежной грязи, И вот, что я думаю с этим в связи: Я вижу, вижу, вижу, Я вижу всё как есть! Но я прошу — потише, И я прошу не здесь. Я выдам добровольно, Что мне сказала жизнь: «Когда кому-то больно… Кому-то за*бись!» Я выдам добровольно, Что мне сказала жизнь. Ну да, мне было больно… А сейчас мне…