Гуще Крови, Гуще Воды

МИРАК XII

      207 год Четвёртой Эры       Лето              Привыкать к жизни после четырёх тысяч лет бытия в другом измерении пришлось долго…       О, так ты теперь заговорил, адепт Тайного, исследователь Запретного? Теперь несколько месяцев — это долго для тебя? А как же твоя гордость, твоё главное достоинство — терпение? Не ты ли лежал на алтаре у Моры, и, задыхаясь, шептал: «Я буду терпелив, как вода, которая, как Время, побеждает всё»?       Может, твоё грандиозное возвращение в Нирн, возвращение тебя, забытого, покинутого и наконец восстановившего справедливость, принесло бы тебе больше удовольствия — если бы твоё физическое тело не решило тебя предать.       Шёл двести двадцать седьмой год Четвёртой эры, месяц Середины года. Лето, испепеляющее днём и полное комарья ночью лето. От солнца невозможно было сбежать, оно преследовало тебя повсюду. Стоило тебе выйти на улицу до заката, в твою голову словно вбивали раскалённые гвозди. Ты не чувствовал такой головной боли с дня, когда попытался размозжить голову о книжный шкаф, и Мора потом неспешно собирал твои мозги обратно в черепную коробку.       Ты жмурился, сидел в темноте, обмывал лицо водой.       Всё напрасно. Ты ненавидел солнце, ненавидел жару, заставлявшую твоё тело вонять так, что каждый вечер тебе приходилось мыться. Апокриф казался прохладной рощей по сравнению с этим проклятым местом.       Люди вокруг тебя говорили, что это — самое жаркое лето за сто лет. Ты-то знал — всё только начинается, и это будет самым холодным летом на памяти будущих поколений.       Конец был неминуем — только если ты, Мирак, что-нибудь с этим не сделаешь.       По несносной прихоти богов из всех мест Нирна, из всех континентов и стран ты оказался в Скайриме. Ты, ударившись головой, потерял сознание в лесу недалеко от небольшой фермы на просторах Фолкрита. Те охотники, что тебя изначально подобрали, услышали твой крик и принесли сюда.       Это было… не самое разумное решение с твоей стороны, ты должен был признать. Погибнуть, и так глупо, в момент твоего триумфа было бы унизительно.       И ещё унизительнее было бы вернуться в объятия Моры. В носу тут же засаднило от кислых испарений, в глазах защипало, рубашка прилипла к телу от пота…       Усилием воли ты прогнал видение.       Поздно. Ты уже сбежал — и даже оставил Море игрушку, чтобы поиграться пару веков. А в это время…       Ты уже готовил правдоподобную ложь о том, кто ты и как попал в такое затруднительно положение — странник, вернувшийся в родные края спустя много лет… В этом даже почти не было лжи.       Ты не учёл, однако, что тебе не придётся врать, ибо люди сразу узнавали в тебе чужеземца. Твои привычки всех удивляли. Поражали даже. Девочка так и сказала тебе: «Ты как будто из другого мира!». Она не знала, насколько она права.       Весь первый день ты проспал, и только вечером второго смог подняться с кровати. Шатаясь, ты вышел на крыльцо. Ты считал звёзды — как сильно они поменялись за твоё отсутствие! — и ловил взглядом дрожащие белые ленты лей-линий, магических токов вокруг Нирна, переносящих магию из Этериуса вокруг. Никто уже, конечно, не помнил о них. Знание о лей было утеряно века назад — и только в закромах Принца Непознанного ещё сохранились копии копий, где рассказывалось о местах силы и линиях, их соединяющих.       Они увеличились. Не нужно было быть гением, чтобы заменить, как лей-линии горели много яростней, чем прежде, и сдвигались. Ты нахмурился. Приближалось небесное солнцестояние — может, в этом году, может в следующем. Но это было… невозможно. Слишком рано. По твоим расчётам, у тебя ещё оставалось…       — Я — Свана!       Ты резко обернулся — на крыльце за тобой стояла всё та же настырная девчонка.       Она улыбнулась тебе — и протянула руку.       Ты вопросительно посмотрел на неё. Видимо, какой-то новый жест? Она так выражает ему своё нижайшее почтение?       — А ты?..       Ты позволил себе легчайшую из улыбок. Ты подаришь этим селянам возможность быть первыми свидетелями твоего триумфального возвращения. Даже если они ещё не представляют всей важности твоих слов.       А слова твои были важными — никто в мире не умел обращаться со словами так, как ты, никто не выворачивал тонику наизнанку так искусно, никто не умел вывести плетение смыслов на поверхность, чтобы придать словам настоящую силу, так, как это без усилий удавалось тебе.       — Мирак, Первый Драконорождённый.       Собственное имя, забытое, пыльное, казалась тебе незнакомым. Казалось, самая атмосфера заставляла его в Нирне звучать по-другому. Ты заметил это досадное искажение поздно, но решил не обращать на него внимание.       — Я вернулся в этот мир спустя тысячи лет отсутствия, потому что…       Почему? Ты убеждал себя и Её, что его намерения никогда не были хорошими, но они были важными. Её мир, ваш мир, да, ты ведь тоже был отсюда, когда-то и ты был его частью — этот мир, который вы оба поклялись защищать, каждый по-своему, погружался в хаос. Кто-то должен был навести порядок. И Судьбы тебе свидетельницы, если бы ты видел любой другой способ это сделать, ты бы выбрал его.       Но Судьбы не предоставили тебе такого выбора.       — Я вернулся, чтобы всё исправить.       Свана согласно кивнула, будто ей это всё казалось логичным и понятным. Глупое дитя. Было что-то упоительное в её собачьей покорности.       — Мирак… — повторила Свана, словно смакуя звуки на языке. Некоторое время она напряженно что-то обдумывала. Наконец кивнула себе и посмотрела тебе прямо в глаза с широкой улыбкой. — Я вспомнила! Меня дедушка учил старому наречью. «Мир» — значит «верность», «Ак» — это «проводник». Ты… «Верный проводник?»       Знает «старое наречье», значит? Так они его называют? Носителям этого «старого наречья» ты приносил в жертву девочек и моложе её. Воспоминания об этом больше не вызывали ни трепета, ни омерзения, только лёгкую брезгливость — и самую капельку раздражения. Столько жизней, потраченных впустую… Столько жизней, которые могли бы работать на тебя.       Ты помолчал несколько мгновение, вглядываясь в её умные карии глазки. Какая забавная всё-таки букашечка. У неё был задор, была любознательность. Она ещё тебе пригодится…       И вдруг Свана похлопала тебя по руке, заставив тебя застыть на месте.       — Красивое имя, мне нравится!       Ты остолбенел. Тебе и в голову не приходило, что имя может быть красивым. Что твоё имя может быть красивым. Ты знал, что имена, как и все слова, наделённые особой силой, должны быть правдивы, должны соответствовать тому, что называют, но…       Мысль, что когда-то ты был достоин обоих своих имён, показалась тебе странной. Она беспокоила тебя, словно заноза в пальце. Ты долго сидел, перекатывая её на губах, пока наконец не ушёл обратно в дом, лишь бы не чувствовать на себе заинтересованного взгляда девочки.       Ты хотел было снова потянуться к мечу. Меча не было. Тебя словно обдало холодом, и ты крепче сжал зубы. Этот меч ведь не принадлежал Море, не целиком. Он даже принадлежал не тебе. Этот меч, как все подарки, одновременно был частью и получившего его, и дарующего. И эту его часть даже Садовод Людей никогда не сможет выкорчевать.       Пришлось учиться есть и пить. Так странно — ты забыл, как это — есть ложкой. Сухие и ломкие пальцы, обтянутые пергаментной желтоватой кожей, сквозь которую ясно проступали чёрные вены, отказывались сгибаться по твоему приказу. И этой рукой когда-то ты мог выводить тончайшие письмена, орудуя кистями, как иные мечом! В последний раз ты взялся за ложку, и вдруг твоя рука дёрнулась, ударилась о тарелку, и та с грохотом полетела со стола, расплёскивая содержимое. Несколько каплей супа попали на ладонь, и ты вздрогнул от того, каким пронзительным было ощущение жара.       Девочка, сидящая рядом с тобой, рассмеялась. Смех резал по ушам. Неужели люди всегда были такими громкими?       — В твои краях едят палочками?       Ты медленно вытер рот рукавом и сжал челюсти до хруста, с болезненным удовольствием ощущая, как вгрызаются друг в друга подгнивающие зубы. Но странно, тебе стало забавно.       Если Мора за тобой следил, то сейчас он, верно, умирал со смеху.       И вдруг — ты сам не понял, как — девочка взяла твои топорные дрожащие руки в свои маленькие белые ручки.       Ты не мог дышать. У неё были тёплые мягкие ладошки. Ты не чувствовал тепла другого человека… Было ли вообще слово, чтобы передать такую пропасть времени? Ощущение захлестнуло тебя с головой, как океан.       Не чувствуя сопротивления, Свана вложила тебе в правую ложку, согнула на ней пальцы.       — Вот так, — сказала она, от усилия чуть высунув язык. Потом лучезарно улыбнулась тебе. — У тебя получается!       Как ребёнка. Она учила тебя, как ребёнка.       У тебя было слишком много учителей.       Ты вырвал свои руки и резко встал. Слегка поклонился, но голос твой сочился таким ядом, что мыши под полом беспокойно заворочались во снах:       — Приношу свои извинения за испорченную трапезу.       И вышел, оставив селян переглядываться через стол.       Но всё же эта семья была тебе полезна. Как странно, тебе даже не пришлось заполнять их сны шёпотом и странными видениями.       Они просто… решили тебе помочь.       Почему-то именно это вызывало в тебе раздражение, именно это заставляло твои руки чесаться, именно из-за этого тебе хотелось вспороть себе грудную клетку и вылезти из самого себя.       Но ты не мог. И так шли дни.       Долгое время ты не решался снять повязку с глаза — но наконец обнаружил, что в ярком солнечном свете он казался почти прозрачно карим, и другие не обращали на него внимания. По вечерам же ты старался смотреть в пол — или не видеться с людьми вообще. Несколько раз лишь хозяйка случайно ловила твоё взгляд без повязки — и тут же, вздрагивая, отворачивалась.       Ты понемногу развивал непривыкшее к атмосфере и давлению тело. Каждое утро, уходя в лес, ты по несколько часов перетаскивал срубленные брёвна, подтягивался на ветках. Поначалу тело было лёгкое, как бумага, каждый порыв ветра мог уронить его на землю. В Апокрифе не было ветра. Только вечное, замершее, ничем не движимое зловоние.       Ты сделал себе грубый лук из веток и сухожилий — и тренировал выдержку, стреляя в птиц и кроликов. Занозы сплошь покрывали твои пальцы, и те горели, словно их кусали змеи.       Часто заострённого камня не хватало, и смертельно раненные животные хрипели и фыркали кровью на земле, из последних сил пытаясь отползти от тебя. Одним движением руки ты ломал им шеи. Чтобы не мучались.       Но ты развивал не только тело. Ты веточкой исписывал целые поляны в магических формулах, в арканных сигилах, в тайных знаках силы. Ты проверял свои знания с болезненной навязчивостью, с которой иные проверяют языком шатающийся зуб.       Однако первые попытки колдовства с треском провалились. Магика просто не слушалась тебя. Словно ты пытался управлять океаном, а тот волнами обрушивался на тебя, бросая обратно на берег.       — Я был магом и до тебя, — шипел ты в вечерний воздух подступающим теням. Дубы и ясени стеной сгрудились вокруг тебя и, словно щитовая стена солдат, маршировали ближе, шаг за шагом. — Я был одним из сильнейших магов своего времени, и в этом нет твоей заслуги.       Он не может достать тебя здесь. Ты был свободен…       Свободен ли? А если Он играет с тобой? Если Он забрал все твои силы, твой меч и теперь радостно наблюдает, как ты, беспомощный, ползаешь тут в грязи? Ждёт, когда ты будешь молить Его о помощи?       Ты встал в стойку, плотно уперев ноги в сырую после первого за всё лето дождя землю, вытянул руки перед собой в жесте заклинания. Время рядом с тобой заносило ногу, чтобы перейти в следующее мгновение.       Вдох. Воздух проходит через рот и ноздри, спускается в лёгкие, насыщает кровь кислородом. Мышцы сердца напрягаются и расслабляются, толкая эту кровь по телу.       И вот оно — электричество. Электричество, бегущее вдоль вен и артерий, электричество, во вспышках пускающее ветви молний по рукам. В пальцах одновременно немеет и покалывает, волосы встают дыбом на затылке. Магия бурлит в тебе, пронизывает каждую частичку его тела.       Выдох.       Чего ты больше всего хотел на свете? Это вопрос, которым ты проверял себя постоянно на воле, проверял, пока ещё был в Апокрифе, и страшился почувствовать, как Мора пробивает ментальные барьеры, как своими щупальцами заползает в голову через рот и ноздри, и вот ты уже не мог бы вспомнить ни собственного имени, ни того, ради чего ты мучился все эти долгие четыре тысячи лет.       Ты спросил себя сейчас снова. И понял, что начинать менять мир нужно с деталей.       Ты зажмурился и выпустил из себя электричество. И грубая шерсть рубахи на тебе распустилась, повторяя в обратном порядке ловкие движения женщины, соткавшей это полотно на станке, будто играя на арфе, потом самые нити стали расплетаться, взлохмачиваясь и топорщась, превращаясь в чистую, свежепрочёсанную шерсть, но ты не дал времени остановиться, ты всё гнал и гнал его вспять, пока шерсть наконец не стала первозданной материей, из которой боги на заре времён ковали мир.       Возможные будущие есть не только у людей. На фундаментальном уровне всё состоит из одних и тех же материалов, и пока боги не придали вещам окончательную форму, всё могло стать всем.       Но здесь крылась главная тайна времени, недоступная для осознания большинству смертных. Ничто не творится лишь однажды, всё происходит одновременно в прошлом, куда ускользает от нас эфемерное настоящее, и будущем, которое меняется каждое мгновение в зависимости от наших дел.       Когда человек умирает, когда вещь разрушается, она стирается до первичной пыли, она снова становится едина со вселенной.       Всё ещё может стать всем.       Ты сплетаешь шёлковые и льняные нити в воздухе, ты ткёшь из них полотна и красишь их в пурпур, ты придаёшь им форму по своему телу…       С хлопком мантия с вплетёнными в неё медными чешуйками снова стала грубой рубахой и штанами.       Ты постоял несколько мгновений, а потом медленно осел на землю и долго и глубоко дышал. Ещё немного, и ты потеряешь сознание. Ты чувствовал это в качающемся мире, в лёгкости головы, в дрожащих ног. Сердце билось где-то в ушах. Но нет, ты так просто не сдашься.       Ты потом повторял это упражнение много раз. Хотел попробовать и с металлом, но что-то останавливало твою руку. Маска могла получиться легче, чем ты хотел бы.       Ты считал звёзды на небе и по ним отслеживал течение времени, уносившее твои дни, недели, потом и месяцы.       И так странно было это делать под оглушительный стрёкот ночных сверчков после долгого дня работы. Здесь никогда не было тишины.       Время действительно шло в Нирне по-другому. Ты чувствовал его движение, но оно не было таким буйным, таким безумным, как в Обливионе. Время здесь шло ровно, почти что неуловимо, не шторм, но лёгкий бриз на лице.       Всё это время ты думал. Мучительно и внимательно думал о каждом своём принятом решении, которое в итоге привело тебя сюда.       Ты думал и о ней. Об их последней встрече. И всё твоё тело пробирала какая-то странная дрожь.       Но у тебя не было выбора. Вы бы просто не поделили этот мир. А теперь перед тобой открывались бесконечные возможности. Возможности и свобода — потому что она была мертва.       Ты ещё привыкнешь к этому.       Привыкнешь быть Последним Драконорождённым.       А теперь…       Ты должен всё исправить.