Истории разума Виртуоза

Руки, грязные, здоровенные, гораздо шире моей ладони. Они повсюду. Жадные, липкие, причиняющие не столько боль, сколько болезненное непонимание того, зачем это происходит. Сегодня вечером на меня смотрят все, но не скажу, что я этому рад. Десяток пар жадных, масляных глаз. Это не моя публика, этим людям далеко до понимания искусства, но когда ты находишься в таком положении - выбирать аудиторию не приходится. Я помню вспышки яркой боли. Мой нос, кажется, сломан, а губы разбиты. Крошки расколовшегося от удара в челюсть зуба я все еще пытаюсь сплюнуть. Осколок, оставшийся в десне, рвет левую щеку, когда я судорожно втягиваю воздух или пытаюсь пошевелить языком, не ссохшимся разве что благодаря моей собственно крови, наполняющей рот. Единственное слово, что приходит мне на ум - "Осквернение". Это происходит со мной прямо сейчас. Осквернение. Я хватаюсь левой рукой за прутья решетки, чтобы хоть как-то удержать себя в вертикали, иначе - кошмар. "Упадешь и тогда тебе конец." Я слышал эти слова и соседней камеры. Упадешь, и они будут делать все, что захотят. Хотя они и так сделают, разве нет? Даже разрывающая мое тело боль от грубого вторжения не избудет того, что происходит внутри меня. Боли в моей душе. Боль тела можно перетерпеть, пережить, можно отрешиться от нее в медитации, от боли души не спрячешься. Невозможно сбежать от себя. Эскапизм, каким бы глубоким он не был, не спасет от этого. Внутри меня плачет и кричит ребенок. Бьется в ужасающем страхе. Маленькая жертва, внутри большого убийцы. Я не издаю ни звука, кроме тяжелого, прерывистого дыхания в такт резких, рваных движений. Я слышу его грубый, совершенно безыскусный голос. Он намекает на продолжение. На развитие этого сумасшедшего сюжета сваренного из агонии, апатии, паники и чистого отвращения. Он запятнал меня. Испачкал. Я перегрыз ему горло, силясь отмыться в его крови, но я не могу отмыть эту налипшую на меня жирным, масляным, омерзительно пахнущим слоем грязь, до сих пор. Каждый раз, когда мне снится этот день, или когда мой немилосердный мозг подкидывает мне, в какой уж раз, это воспоминание во время бодрствования. Каждый раз мое тело сворачивает судорогой, как будто свернутая в терцию гамма, я захлебываюсь и барахтаюсь в собственной панике. Я снова и снова чувствую жадные руки, прикасающиеся ко мне повсюду, пятнающие кожу синяками от пальцев так же часто и обильно, как белые пятна раскрашивают бликами шкуру лани. Моя память запечатлела все его движения в ту ночь с точностью дотошного пристава - стенографиста. Я падаю на пол, сворачиваюсь в ощетинившийся болью и выступающими костями клубок ужаса, задыхаюсь, будто мне накинули удавку на шею. И рыдаю. Слезы, как кровь тогда, горячо катятся по щекам и шее, взгляд болезненно стекленеет, крик застревает в спазмированном горле. Когда я начинаю понемногу приходить в себя и нахожу в себе силы сесть, приходит время избавиться от этих ощущений. Это не так просто. Они не хотят отпускать. Такое ощущение, что я достаю из-под кожи острые лезвия. Сначала мурашки между лопаток возвещают, что живым я сегодня буду разве что на треть и то - может быть, потом они пробираются дальше, к рукам, к груди, к шее. Маленькие металлические черви безумной боли не хотят, чтоб я вырвал их из себя за один раз. Расползаясь, они множатся, ледяные молнии пронзают нервы, оплетаясь вокруг них. И вот тогда приходится почти что разрывать кожу на живую пальцами, вытягивать из сведенных мышц, протягивать мимо сухожилий. Извлекать мысли-ощущения по одному. Все они разные, и об одном. "Может я только этого и достоин?" "А чего ты хотел, нежности что ли?" "Чудовище заслуживает чудовищного обращения." "Ты сам виноват. Ты их спровоцировал." "Грязная тварь, убирайся туда, здесь, рядом с НИМ тебе не место. Испачкаешь еще." "А ведь тебе понравилось." "С тобой только так и надо, жестче. Больно строптивый. Если бы сам согласился, ничего бы тебе такого не было." "Для тебя это должно быть удовольствием и честью." Я достаю их почти все, но одно всегда остается в сердце. "Я не гожусь ни на что, кроме этой грязи. Я не заслуживаю счастья." Оно все еще со мной, и я не уверен, что смогу его вытащить. Во всяком случае, не сам.