Истории разума Виртуоза

Первое, что вы должны понять - героем моей постановки может стать не каждый. Я не говорю о тех постановках, за которые мне платят. Я говорю о тех, что рождаются по велению моего сердца из моей наблюдательности. Когда я вижу человека, особенного человека, моего будущего актера, я сразу, почти мгновенно, выделяю в нем одну главную линию. Это может быть черта характера, деталь внешности, голос, пластика, что угодно. Сейчас у меня на примете несколько актеров, и я вижу сцены детально. Но пока я не могу приступить к этим постановкам. Не могу или не хочу. Не уверен. Чтобы быть предельно ясным, я должен бы рассказать о них? А, почему бы и нет. Я влюблен в каждое свое произведение и помню их все до одного. Пусть будут истории, пусть они пока лишь истории, но однажды... Первый - Белый рыцарь, без страха и упрека, облеченный пониманием прекрасного, чувством истинного ценителя искусства. Его линия, его черта - это руки. Восхитительно-прекрасные, идеальные руки. Светлая кожа альбиноса, похожая на чистейший мрамор, и непередаваемое изящество линий и форм, в сочетании с огромной силой. Наблюдать за тем, как он держит перо, кисть или рукоять клинка с одинаковым изяществом - вершина эстетического наслаждения. Длинные пальцы с выраженными, но не слишком, суставами, нежно-молочная кожа, голубые и сиреневые вены прекрасным рисунком прожилок в камне, широкие, мягкие ладони, выступающие косточки у запястья, аккуратные, ровные ногти. И колоссальная скрытая сила. Я мог бы смотреть на них вечно. Они прекрасны. Я вонзил бы узкий клинок в его грудь, сделал бы это тихо, пока он спит, чтобы не спугнуть нежную умиротворенность лица. Пронзить сердце насквозь одним мощным ударом, не позволить дивному лицу исказиться в агонии или злобе. Я дождался бы пока он умрет, омыл от лишней крови, вымыл и высушил бы прекрасные, такие длинные, белые, как снега Фрельйорда, волосы. Подготовить подходящие одежды не трудно, он носит светлое, и это идеально созвучно моей идее. Чистый, серебристо-серый камзол, мягкие брюки, его удивительный адамантовый клинок. Большая белая ладья, водопад и белые лотосы. Да, это великолепно. Устлать ладью изнутри белым шелком и лотосами, уложить его осторожно, бережно. Сложить руки на рукоять меча и скрыть чистейшим из лотосов место смертельной раны в груди. Он будет выглядеть почти живым, хрустальное создание из благородства и чести. Будто сейчас стряхнет с себя сон и откроет глаза. Так его красота будет безупречна. Из чего-то просто красивого он станет совершенством, застывшим в вечности. В вечности моей памяти. Второй будет Монахиня, такая холодная снаружи, такая раскаленная внутри. Бесконечное пламя праведного гнева, бесконечное тепло для замерзших путников, бесконечные медные кудри, бесконечно часто скрытые апостольником и митрой. Да, медь волос - ее особенная черта. Дивно вьющиеся мягкими локонами и волнами, я заплел бы их в высокую прическу, из которой нет-нет, да выпадет прядь, игриво падая на лицо, разбивая маску серьезности. Тут мне будет необходима строго определенная сцена. Ни что иное не сделает ее поистине прекрасной. Мне нужен гранатовый сад, часть деревьев должна цвести, на части должны зреть плоды. Часть плодов могут быть уже зрелыми, с лопнувшей от натяжения кожицей, показывая миру бесконечные алые грани сочной мякоти. Она будет сидеть на изящном кованом стуле, а рядом будет миниатюрный столик. На ней будет кремовое ампирное платье из нежных, воздушных тканей и кружева, много жемчуга, легкая вуаль, подколотая снизу к собранным в высокий узел волосам. На столе открытая книга со стихами и корзинка с плодами граната, сердце, изъятое из груди, прячется среди них, а на его месте старательно уложенная композиция из алых цветов, самых красивых, что только были на деревьях в саду. Идеальные. Страстные и чувственные. Как она сама. И спокойное лицо с открытыми глазами, наблюдающие за солнечным, ясным днем. Свободная быть собой. Умиротворенная и прекрасная. Такой она станет однажды. Когда я постучу в ее дверь. Только с третьим я не уверен, сцена не складывается. Он - Солнце пустыни, горячий, страстный, доверчивый и яркий. Будто бы вечно юный. Он родился там, где о воде молят жрецы и нищие, где едят остро-пряную еду и сплетни за завтраком, обедом и ужином. Он - дитя солнца и его родной земли, сотканный из песка, шелка, золота, меди, лохмотьев и голода. И самая удивительная его черта - бесконечно зеленые, зеленее самой свежей травы, глаза. Будто два ехидных, лукавых, бесконечно чистых уваровита. Как сохранить их такими же живыми, яркими, не остекленевшими? Однажды, я найду ответ. Так что же, в сущности, основа хорошей постановки? Основа для меня - найти эту линию. Найти, и выразить настолько ярко и красочно, насколько это вообще возможно. Преобразить актера, воссоздать историю, внутренний психологизм и вот эту черту наиболее чувственно и вдохновенно. Таков мой путь искусства. Такова игра разума Виртуоза.